В посёлок со звучным казахским названием Шиели (Вишнёвый) мы переехали ранней весной. Дом под могучими тополями, купленный отцом, стоял первым на улице Орджоникидзе; дальше простирался огромный пустырь, а за ним – бесконечная железная дорога, та самая, о которой в романе Чингиза Айтматова «И дольше века длится день» сказано: «Поезда в этих краях шли с востока на запад и с запада на восток».

Пустырь тот был излюбленным местом многоязычной уличной детворы. Дети русских, казахов, корейцев, немцев, греков допоздна играли здесь в чижика, лянгу, штандер, пятнашки. Нынешнее «племя младое», утонувшее в гаджетах, боюсь, о таких играх и не слышало.

В то раннее утро мама отправила меня в продмаг на перроне. Я побежал на станцию и купил там свежий хлеб, который готовила пекарня чеченца Хазуева, – самый вкусный в посёлке.

Возвращаясь вдоль рельсов, я беззаботно мурлыкал себе под нос хит шестидесятых: «Эй, моряк, ты слишком долго плавал…»

Вдруг в гранитном крошеве, насыпанном под полотном, моё внимание привлёк фиолетовый лоскуток. Подойдя ближе, я не поверил своим глазам: между камешками аккуратненько застряла запылившаяся, но целая 25-рублёвая купюра! Мигом вытащив её, я отскочил от путей – со стороны 22-го разъезда навстречу мне нёсся товарняк. Посмотрев денежку на просвет, я возликовал: торжественно светились пятиконечные звёзды водяных знаков.

От нахлынувших мыслей моя детская душа, что называется, полетела в рай. В итоге решил однозначно: на мелочи не размениваться, а купить что-нибудь существенное, например, велосипед. Но «Школьник» и «Орлёнок» в те годы были дефицитом, а взрослый велик пензенского завода, на котором я уже мог кататься под рамой, стоил больше 40 рублей. Недобор.

Так, в смешении горьких и радостных чувств, я черепашьим темпом приближался к дому. Издали меня окликнул строгий мамин голос:
– Где ты так долго?

Который день мать ходила погрустневшая и хмурая – где-то потеряла свою массивную золотую серёжку.

– Мама, мама, я нашёл там! – выпалил я и махнул в сторону железной дороги.
– Что? Мою серёжку?

С её лица сразу слетела вся угрюмость.

– Нет.

Она вновь нахмурилась.

– Это тебе! – затараторил я фактически против своей воли и протянул оторопевшей матери фиолетовую банкноту.

Как мне не хотелось расставаться со своей находкой! Но каждый день видеть маму в расстроенных чувствах было выше моих мальчишеских сил. Обняв меня и понимая, каких мучений мне это стоило, мама успокоила:
– Куплю вам на Первое мая красивые рубашки!

Слово она сдержала. А спустя три года, раскапывая во дворе грунт под трубу водовода, мы с братом Альмаханом неожиданно наткнулись на мамину пропажу. Серёжка блестела как новая.

С тех пор прошло много лет. Мамы давно нет. И сейчас мне кажется, что тогда отливала золотом не серёжка, а мамина душа.