Стояло жаркое лето. Я, второклассница, проводила каникулы у бабули в селе Хохол-Тростянка Воронежской области. Там были магазин, клуб – то есть жизнь кипела. Бабушку звали Ганна – по-украински. Здесь ведь жили потомки казаков, отправленных царём-батюшкой охранять границу русского государства, потому в обиходе сохранялись малороссийские слова. Через много лет, когда бабулю хоронили, я прочитала на кресте имя «Анна» и очень удивилась. Никто и никогда её так не называл.

Но продолжу вспоминать тот день.

…Вечерело. По дороге потянулось стадо коров, поднимая за собой пыль. А мы с Ганной, держась за руки, шли к швачке (то есть портнихе) Хаврошке, чтобы сшить для меня новое одеяло – атласное, зелёное, с ватным наполнителем. Пришлось в очередной раз уговаривать бабулю взять меня с собой. Она удивлялась: и почему внучка так хочет побывать в доме двух стариков? Ответ прост – я страшно завидовала этим двоим, Хаврошке и её мужу Тимофею. На нашей улице он единственный вернулся с войны. Два ряда домов в селе составляли вдовьи халупы. А мне очень хотелось иметь дедушку – до дрожи в коленках.

Конечно, папа был для меня всем. Он приносил «от зайчика» кусочек хлебушка с салом – это зимой. А летом – слюшки, похожие на землянику ягодки. Но родители пропадали на работе, которая в селе никогда не заканчивалась, а мне хотелось неторопливого общения, рассказов о прошлом и всего, что может дать мудрый человек.

Пока швея принимала заказ, а дед Тимошка чинил кому-то нехитрую обувку, я сидела, заворожённая этим непривычным зрелищем. Часы на стене тихо отбивали минуты. Кот сидел на табуретке рядом с Тимошкой и вылизывал свою рыжую шубку. Муха так же неторопливо летала вокруг нас. Идиллия. Я не замечала времени и не хотела уходить домой. Но надо было возвращаться и ужинать жареной картошкой.

Мы с Ганной шли мимо сельских хаток, которые выглядели такими неухоженными без мужских рук, что это бросалось в глаза даже мне, малолетке. Дети хозяек, жёнок, как они себя называли, жили далеко. А те, кто жил рядом, трудились не покладая рук, чтобы свести концы с концами. Какие там заборы и новые дома! Поддержки от колхоза не было. При этом высокое начальство постоянно просило вдов прийти на помощь в дни страды – собрать яблоки, почистить свёклу… Но вдовы не обижались, принимая жизнь такой, какая есть. Жили с высоко поднятыми головами.

Вечером у бабушки собирался «кагал» – так старушки называли своё сборище. Моя Ганна всегда находила, чем угостить товарок. Правда, пироги уже не пекла. А вот коржики из ржаной муки мне казались самым вкусным лакомством. Да и беззубым бабулькам они были по нраву. Пекла их хозяйка на хмельной закваске, для чего долго колдовала с собранным заранее луговым хмелем. Бабули, как я говорила, называли себя жёнками, что мне было смешно слышать. Ну какие из них жёны, думала я. А они и своих погибших мужей поминали как здравствующих и, собственно, жили за себя и за них. Рассказы будоражили мой детский мозг. Иногда я просила гостей спеть то, что они пели в молодости. И тогда старушки затягивали грустную «Марусеньку»:
Спит казаче, спит казаче,
Ему снится сон,
Что из правой рукавицы
Вылетал сокол…

Песня протяжная, вытягивающая из сердец горе-кручину.

Когда я спрашивала бабушку о деде, она не очень охотно рассказывала. Но по всему видно – любила его. Иначе не бросила бы первого мужа, навязанного роднёй. А с Леонтием они уже не венчались, а просто расписались в сельсовете. Оба высокие, красивые, горделивые. Мама говорила, её отец был строгий и очень хотел сына. Первенец Николай родился с пороком сердца. Оно у него располагалось в правой стороне. В шесть лет, к великому сожалению отца, ребёнок умер. Потом на свет появилась моя мама – Мария.

Леонтий сильно надеялся на второго сына. И когда тот появился, уже перед войной, очень радовался. В строй дед не годился из-за порока сердца. Но, насмотревшись на зверства фашистов, сам ушёл с нашими войсками после освобождения села. Кем был на войне бывший конюх, возивший председателя колхоза? Как знать! И как он переносил переходы со своим пороком, тоже неизвестно. Но через полгода на него пришла похоронка. Бабушка – в слёзы. А мама ей: «Моё сердце чует, что батько жив».

Весной, когда в огороде появились первые всходы, раненый Леонтий шагал домой прямо по огороду – так ближе. Соседка баба Зоя охнула:
– Леонтий, это ты?
– А кто ж ещё, – откликнулся боец с перевязанной рукой.

Побыл дома несколько дней, кое-что по хозяйству управил – и назад. На прощание изрёк:
– Ты, Ганна, особенно сына береги. А то не вернусь к тебе.

Мама тогда обиделась. Но что поделать – в селе был культ мужчин.

А через год Ганна получила… нет, не похоронку, а извещение «ваш муж и отец пропал без вести».

Стало приходить денежное пособие на детей. Но, как только почтальон приносил деньги, являлся посыльный и забирал их в счёт налога. Надо было сдать государству мясо, молоко, масло. А откуда у вдовы корова и другая живность? Обижало правительство подранков войны. Мама рассказывала, что уже подросшей щеголяла в платьях из парашютного шёлка. Но и такую ткань попробуй добудь!

Но самое страшное таилось в неразорвавшихся снарядах. Ганна дотемна была на работе, а сын, предоставленный себе, тащил в дом что ни попадя. Однажды принёс и положил на печь какую-то железяку. Сестра тоже не очень понимала, что это за игрушка. А пришедшая с поля Ганна, увидев это, схватилась за голову. Сколько их, глупых ребятёнков, погибло от таких «подарков» фашистов!

Тот снаряд, к счастью, оказался безопасным. Но я помню жившую в селе бабку Феньку, у которой имелась странность: она часто залезала в печь и там сидела. Мы, дети, смеялись над ней. Перестали смеяться, когда мама рассказала, как несчастная женщина кричала на всё село после того, как её сын подорвался в овраге. Вот тогда материнский разум и угас.

Второй мой дедушка Павел Трофимович Лоскутов, отец папы, в войну был уже пожилым человеком и умер от голода. Их с бабушкой Фёклой старший сын Николай погиб на фронте. А младший Василий, ещё совсем ребёнок, – мой папа – оказался с родителями «под фашистами». Когда немцы стояли в селе, мальчишки решили им навредить: залезли в конюшню и перерезали поводья у лошадей. Солдат заметил ребятишек и погнался за ними. Папа рассказывал: бежал он так, что, казалось, сердце выскочит из груди. Спрятались «партизаны» в чьём-то сарае и сидели там до ночи, дрожали от страха. Потом папе это бегство всю жизнь снилось – он кричал и просыпался.

А ещё до конца своих дней папа, помнивший страшный голод, никогда не выкидывал еду. Отдавал остатки курочкам, кошке, собакам. Крошки от хлеба кидал в молоко или чай. Получалась тюря. Эту привычку переняли и мы, его дети.

Вот я и рассказала вкратце о своих дедушках, которых никогда не видела и по которым в детстве очень тосковала. Попутно рассказала и о некоторых других дорогих мне людях. Всякий раз, когда мы всей семьёй садимся за стол 9 Мая или 22 июня, я зажигаю свечи перед портретами тех, кто умер и погиб. Рядом ставлю стаканы с вином, накрытые кусочками чёрного хлеба. Так мы поминаем папиного брата Николая, родственников Ивана и Михаила. И конечно, дедушек Леонтия и Павла, вот только фотографии последнего, к сожалению, не сохранилось.