Двоюродная сестра моей бабушки, тётя Маня, жила с семьёй в Смоленской области. Там десятилетней девчонкой и встретила войну. Деда Павла, бабушкиного брата, вместе с другими мужиками забрали на фронт в начале июля, а спустя несколько недель немцы уже взяли Смоленск.

Бабушка рассказывала, что было очень страшно: сначала грохотала канонада где-то далеко на западе, но с каждым днём становилась всё громче, взрывы, казалось, раздавались совсем рядом. Тётка Степанида, мать бабы Мани, в такие моменты пряталась с дочкой в погреб, опасаясь, что в дом залетит случайный снаряд. Хотя ни одного снаряда даже в поле не упало – их деревня находилась в стороне от больших дорог и направлений основного натиска немецких сил. А потом взрывы стали чуть слышны и наконец почти полностью стихли.

В летнем жарком мареве иногда часами висела необычная тишина, но она пугала, пожалуй, больше, чем приближавшееся горнило войны. Иногда издали что-то громыхало, но разобрать теперь, откуда доносились страшные звуки, было невозможно. Единственная радиоточка в деревне, установленная в сельсовете, давно не работала, и люди не понимали, куда именно отодвинулся фронт, прогнали ли наши захватчиков или же отступили, оставив города, сёла и деревни. Но очень скоро всё стало предельно ясно.

В тот день деревню разбудил урчащий звук: по улице ехали несколько десятков мотоциклов и грузовиков с солдатами, одетыми в серо-мышиную форму и «детскими горшками» на головах. Так тётка Степанида прозвала немецкие каски узнаваемой формы. Штаб немцев разместился в сельсовете, а офицеры заняли лучшие дома в деревне, выгнав местных жителей из жилищ. Кто-то ютился в погребе, кто-то переселился в сараи, другие нашли место в хлеву.

Тётку Степаниду с бабой Маней выгнал из дома белокурый рослый офицер с двумя-тремя товарищами. Его звали Йенс. Женщина с ребёнком расположилась в полуразвалившейся сараюшке.

Через два дома от тётки Степаниды жила Галя. Она работала в колхозе на ферме, ухаживала за бычками. Галин муж умер задолго до войны, она одна воспитывала сына Володеньку. Он был единственным счастьем женщины и одновременно её самым большим несчастьем. У Володеньки обнаружилось какое-то психическое заболевание, он почти не говорил, чаще лишь мычал и ревел, как корова, утробным таким баском, совершенно не похожим на голос семилетнего ребёнка. Гале не раз предлагали сдать сына в интернат, но она наотрез отказывалась. Так и жил Володька при маме, которая закопала себя живьём в больном сыне и колхозных трудоднях.

Володенька часто заходил во двор к тётке Степаниде, и они играли с Маней и другими девчонками у изгороди, где мать расчистила от бурьяна небольшую площадку. Хотела там что-то посадить, но с началом войны махнула на это дело рукой. Дети стелили покрывало и играли в дочки-матери. Володенька мычал «Хорошо!» и смеялся отрывистым больным смехом. Видимо, нормально радоваться он не мог. Но все к этому давно привыкли.

Немцы не обращали на детвору никакого внимания, лишь иногда Йенс, проходя мимо, останавливался рядом, докуривал цигарку, наблюдая за детскими забавами. Бывало, вручал бабе Мане полплитки шоколада. Баба Маня сама не ела, всё относила матери.

В тот вечер Йенс с другими офицерами напился. Они горланили свои песни, хохотали, кто-то играл на аккордеоне. Тётку Степаниду загнали в избу прислуживать фашистам, подавать на стол. Далее перескажу слова бабы Мани.

– Меня отправили чистить коровник, сама я ничего не видела. Но мне всё потом рассказала подружка Анюта. Ей было уже 13 или 14. Девка рослая, видная. В тот вечер проходила мимо нашего дома. На её беду, всё случилось именно в ту пору, когда Йенс курил на крыльце. Вид у него был совсем расхристанный: без кителя, в белой рубахе, а с ремня свисали противные подтяжки из светлой свиной кожи. А после Анюткиного рассказа мне сразу стало понятно, почему он любил глазеть на нас, пока мы играли в своей «песочнице».

Йенс крикнул Анютке:
– Хальт! (стой. – нем.)

Девонька испугалась и встала как вкопанная. Немец подошёл, слегка покачиваясь на ногах, схватил Анюту за руку и потащил в дом. Она залепетала:
– Дядя фриц, не надо, пожалуйста, не надо!

Но Йенс не слушал, тянул упиравшуюся девку за дом. И в этот момент кто-то крикнул звонким голосом:
– Йенс, комм цу мир!

Анюта оглянулась и обомлела: у изгороди стоял Володенька! Как он в такой час очутился у нашего двора, как его Галя отпустила одного – неведомо. Но ещё больше её поразило, почему мальчик, едва способный говорить, вдруг обратился к немцу на его родном языке.

Куда сильнее обалдел Йенс. «Его лошадиное лицо, как мне показалось, ещё больше вытянулось и побелело, – вспоминала Анюта. – Он освободил мою руку и подошёл к Володеньке. А я, дура, стояла как соляной столб, не могла двинуть ни рукой, ни ногой. Наверное, из-за пережитого, а может, из-за того, что услышала от Володеньки».

Володька стал говорить с Йенсом по-немецки, а тот ему что-то отвечал. Фашист разговаривал на удивление спокойно, не кричал. Девчонка, конечно, ничего не понимала, но заметила, что Йенс после очередной фразы Володеньки затрясся как осиновый лист. Затем Володька ему ещё что-то сказал, показал на карман брюк, затем ткнул пальчиком в нагрудный карман. Немец вытащил из брючного кармана серебряный портсигар и переложил туда, куда показал Володенька.

В этот момент силы вернулись к Анюте, и она задами упорхнула со двора тётки Степаниды. Что было потом с Володенькой, она не знает. Говорила, очень боялась, что пьяный немец сделает с больным мальчишкой что-нибудь нехорошее или заберёт на допрос и больше его никто не увидит. Но выдохнула, когда на следующий день снова увидела Володеньку на улице – он играл возле колодца. Подходить к нему побоялась – мало ли что.

Но откуда он мог знать немецкий? Неужели скрывал всё это время, что больной, а на самом деле готовился прислуживать немцам? «Мысли путались в моей голове, – вспоминала Анюта. – Выходит, и Галя, которую мы все знали сто лет, тоже предательница? Нет, такого просто не может быть!»

Анютка тогда решила, что малец просто каждый день слышал немецкую речь и каким-то образом запомнил слова, которые повторял как попугай. Однако недоумевала, почему же они свободно разговаривали с Йенсом? Может, немец просто похвалил мальчишку? Чудеса, да и только.

На следующий день один из подручных Йенса, знавший несколько фраз на русском, коряво объяснил нам, что «мамка тепер жить в изба», пригласил нас в дом. Йенс отвёл нам небольшую сторонку, отгороженную расшитым цветистым одеялом, видимо, выгнав оттуда одного из своих «камерадов». Матери выдал шмат сала, две буханки хлеба, несколько банок тушёнки. А мне перепало две плитки шоколада! Мы только могли гадать, почему отношение незваных квартирантов к нам так изменилось, но я чувствовала, что всё это из-за Володеньки. Других объяснений просто не было.

Спустя некоторое время Йенс с офицерами исчез, а мышиная армия на мотоциклетках выехала из деревни. Тётка Степанида с бабой Маней и другие жители вернулись в дома. Снова в населённом пункте повисла натянутая тишина, но люди радовались недолго. Вскоре в деревню въехали новые немцы, на танках. Опять пришлось освобождать жилища.

Эти немцы оказались намного злее первых. Жителей стали сгонять на площадь перед сельсоветом. Кого-то больше мы никогда не видели, кто-то возвращался измученный – немцы увозили их на тяжёлые земляные работы. Тогда и Галю с Володенькой куда-то забрали, и больше мы их не видели.

В нашей избе поселился толстомордый фриц, имя его я забыла. Он никогда не улыбался и почти ни с кем не разговаривал, обращался лишь командами: стой, подай, принеси. Один из немцев на ломаном русском объяснил, что отныне нам запрещено покидать сарай без разрешения. Появляться во дворе можно лишь три раза в день – сходить по нужде, набрать воды в колодце. Так мы прожили долгих восемь месяцев, которые нам показались нескончаемыми годами.

Но и толстомордый гад тоже уехал, и месяца два мы наслаждались долгожданной свободой. На востоке снова стала слышна канонада, и все поняли, что фронт снова приближается, но на этот раз уже наши гонят немцев с родной земли. Немецкая власть не исчезла, в сельсовете сидел какой-то мелкий бургомистр с полицаями, но не из наших, из другого села. Оставался небольшой отряд фрицев, однако нас они больше не трогали. Иногда по деревне пролетали мотоциклы и бронемашины, но мы, наученные горьким опытом, в такие моменты сидели в избе и старались не высовывать нос на улицу без особой нужды. Пока однажды в наш дом не постучали.

На пороге стоял Йенс. Высохший, измождённый, но не узнать его лошадиную физиономию невозможно. Немец был очень вежлив.

– Канн ихь войти? – почему-то попросил разрешения переступить порог.

Мама лишь кивнула, впустила гостя. Йенс поставил на стол гостинцы: кусок ветчины, какие-то консервы, хлеб. А потом спросил:
– Где есть Володья?
– Их увезли туда, – мама показала на запад. – Эшелон, ту-ту…

Йенс помолчал, достал портсигар, вытащил сигарету, закурил прямо в избе. Потом протянул портсигар маме и показал:
– Зеен! (смотрите. – нем.)

Мы увидели на гладкой поверхности несколько вмятин, видимо, оставшихся от пуль или осколков.

– Во-ло-дьень-ка, – по слогам произнёс Йенс и вдруг перекрестился по-своему. Вздохнул и вышел из дома, больше мы его не видели. Но поняли, что Володенька спас не только Анютку, но и Йенса, велев носить портсигар у сердца. Портсигар защитил его от смерти, возможно, не раз.

Куда делись Галя с Володенькой, мы могли только гадать. После войны никто в их дом так и не вернулся, он отошёл колхозу. Иногда я размышляла после войны: интересно, жив ли Володенька? Надеюсь, они с мамой не сгинули в мясорубке той страшной войны.