– Вам её совсем-совсем не жаль? – спросила Валентина, поставив на стол чайную чашку. – Да, она у вас малость запущена, но здесь такой покой, такая аура! Огородничать я особо не собираюсь. Ну разве что пару грядок посажу – для лука, петрушки, чесночка… Картошку сажать не стану. А вот сад – яблоньки, слива, малина, крыжовник… На остальной территории у меня будут цветы, много цветов! Чтобы всё здесь было в цветах и цвели они с мая по октябрь. Это моя мечта!.. Чего улыбаетесь?

Валентине сорок восемь, она доцент Петербургской консерватории имени Римского-Корсакова по классу фортепьяно. Легендарная обитель искусств, студенты, экзамены, зачёты, концерты, собственное творчество, субкультура, тусовки среди себе подобных.

А дамочка эта вдруг покупает нашу дачу в глухом садоводстве, в часе езды на электричке от Финляндского вокзала. На хрена ей это нужно? Выгорание?

Вообще-то нашу дачу – это громко сказано. Валентина покупает дачу родителей моей бывшей жены. Жена во Франции замужем за дедушкой Жаном. Тесть умер семь лет назад. Тёща по состоянию здоровья впервые не смогла выехать сюда на лето. А сын стал таскать на дачу девиц и устраивать вечеринки, от которых взвыли престарелые соседи.

Поначалу тёща не хотела продавать фазенду.

– Мы всё равно семья, Вова, – говорила она мне вечерами. – И дача эта – твоя дача. Приезжай, отдыхай. Боже! Муж столько в неё вложил…

Вложил, да. Последние силы, энергию, любовь. Сажал, полол, построил тепличку для огурчиков и томатов, разбил цветник со стороны улицы…

– А давай обустроим тебе комнату на втором этаже? – предложил однажды тесть. – Уволишься с флота в запас, будешь писать.

В тот год у тестя нашли онкологическое заболевание, но он ещё успел заложить во дворе баньку. А потом «сгорел» за полгода. Именно сгорел.

И дача начала хиреть. Потускнели, облупились стены, почернел, покосился сарай. Получив развод, улетела во Францию жена.

– Ты бы съездил туда, поделал чего, – говорила тёща. – Можешь с Юлькой своей… Жалко. Рассыпается дача.
– Ага, – отвечала на это молодая подружка. – А на хрена тебе это сдалось? А мне – тем более. Шесть соток в голимом садоводстве, ни озера рядом, ни речки, ни леса красивого. Что мы там делать будем – ходить в туалет в резиновых сапогах, подмываться из ведра на холодной веранде? Вова, да пошли ты их. Они тебя в коммуналку отселили, а ты их дачу содержать будешь?

И я отказался. Приезжал на дачу только два раза в год – консервировал дом на зиму и расконсервировал к приезду тёщи весной.

Последняя консервация запомнилась навсегда. Конец сентября и необычная для Петербурга теплынь. Прибрался в огороде и саду, вспоминая собственные строчки: «Ворошить граблями своё прошлое, а значит, стареть и умирать».
Убрал инвентарь в сарай. Спустил воду из поливочной системы. Сдал газовый баллон на хранение сторожу кооператива.

Ужин приготовил на мангале. Открыл бутылочку виски, посидел на веранде в полной темноте. И вдруг осветилась дачная веранда космическим зеленоватым светом, да так, что стало не по себе. Вышел во двор и…

О господи, северное сияние! Самое настоящее!.. Сидел на крыльце и смотрел, смотрел, прикладываясь к бутылочке «Джонни Уокера».

Засыпая, думал: «Может, я не прав? Может, стоило приезжать сюда именно осенью, чтобы писать на холодной веранде, кутаясь в плед или в покоцанный молью тёщин оренбургский платок. А вдруг написал бы что-нибудь особенное? Даже великое?..»

Ночью долго не мог уснуть под старым ватным одеялом, а поутру заморосил противный дождик.

Я закрыл дом, отдал комплект ключей сторожу и пошёл под зонтом на электричку, укоряя себя за вечернюю слабость: «Это всё сияние виновато. Ни погреться, ни помыться, не говоря уже о музеях, библиотеках, театрах, ресторанах, клубах, красивых девушках… Нет. Дача для тех, кто выгорел, захирел, сдулся, сдался, для тех, кто отчаялся что-нибудь создать. Неужто найдётся тот, кто купит этот домик без удобств?»

Однако по весне домик купила Валентина, и не просто «какая-то тётка», а доцент консерватории!

Когда допивали чай, Валентина призналась, что не замужем и надеется именно здесь обрести покой.

Боже, подумал я, тут и вдвоём завоешь!

Оппонировать, однако, не стал, отдал новой владелице ключи, пожелал счастья и пошёл по улочке, не оглядываясь на дачу. Чуть не сказал «на свою», но она никогда не была моей.

Стоял месяц май, и на соседнем подворье копошилась Виталина Сергеевна – грузная дама лет семидесяти. Яростно вскапывала зелёный газон, оставшийся после зятя Кирилла.

Участок этот изначально принадлежал родителям Кирюхи – здесь был такой же типовой домик, как и у моего тестя, сад, грядки, тепличка и сарай для инструментов. Кирюхины предки жили душа в душу и, видимо, поэтому умерли в один день.

Некоторое время дача пустовала, потом грянули девяностые. Кирилл, как и многие комсомольские работники, ухватил бога за бороду, «поднялся», снёс щитовой финский домик и построил кирпичный, с красивой крышей, скошенной до земли, выкорчевал сад, посадил ёлочки и обустроил газон, который регулярно стриг косилкой, напоминающей детский автомобиль.

Потом Кирилл привёз и установил на участке красивый банный сруб, и теперь по пятницам округа наполнялась весельем – из дымящей баньки доносились музыка и хохот, а по газону с визгом бегали голые девчонки.

Кирилл вздумал копать на участке бассейн, чему решительно воспротивилось правление кооператива.

Проиграв тяжбу, бывший комсомолец обозвал председателя «советским мамонтом-пережитком», впрочем, скоро утешился, «поднялся» ещё круче и купил хороший современный дом на заливе. А дачу с банькой подарил тёще Виталине Сергеевне, которая тут же принялась возрождать на участке СССР – спилила и выкорчевала красивые ели, раскопала под грядки газон и обустроила в баньке сарай.

Кирюху застрелили на Кипре вместе с бизнес-партнёром и студенткой-эскортницей, которую мужики пригласили на остров «скрасить переговорный процесс». Попричитав для приличия, Виталина Сергеевна с удвоенной энергией принялась рушить на участке капитализм. Даже пригласила батюшку с кадилом, чтобы выкурил из сарая «блядский дух».

Я хотел попрощаться с соседкой, но она словно специально развернулась ко мне огромной кормой.

Интересно, найдут ли общий язык доцент консерватории и тёща убиенного олигарха? С моей тёщей Виталина Сергеевна общалась свысока.

– Почему бы тебе не купить такой же дом, Владимир? – спрашивает профессор-филолог.

Профессору шестьдесят. Он старше меня на пять лет. Мы сидим за столом в глухой псковской деревеньке и едим вегетарианскую окрошку. Все ингредиенты собраны на грядке под окном, сметана куплена у хозяйки с единственной коровкой в лесной деревеньке.

– По утрам я бегаю на речку купаться, – говорит профессор. – Потом завтракаю, ковыряюсь на грядках, обедаю, сплю часа полтора-два. Затем сажусь работать. Вечером снова купаюсь и работаю до упора. Скоро грибы пойдут. Покупай! Во-он тот домик на противоположной стороне улицы продаётся. Недорого!

Бревенчатый домик с битыми окнами заколочен почерневшими досками. Вестимо, недорого! Условная улица зарастает борщевиком и бурьяном.

Пытаюсь рассказать профессору, что для меня отдых – это драйв: скалы Фиолента, прозрачные глубины, гроты, в которые можно попасть, только поднырнув снаружи, порой в неизвестность, с тоскливым вопросом – вынырну ли обратно?

Рыбацкие ялики с подвесными «чихающими» моторами, на которых уходишь вместе с прожаренными на солнце балаклавскими гондольерами к дельфинам, порой за горизонт…

Маленькие горные кафе, в которых слышно, как звенит чайная ложечка в стакане за соседним столиком.

Бронзовые девчонки, у которых на теле отсутствуют полоски незагорелой кожи.

А есть такой грот, на выходе из которого прыгаешь с кормы «солдатиком» вниз и, пробив слой тёплой воды, ощущаешь ледяную струю подводной пресной реки, впадающей в море прямо из-под скалы.

А можно класть свежесобранные мидии на ржавый железный лист, ставить его на огонь у моря и смотреть, как раковины раскрываются в темноте, а отблески пламени пляшут на телах и лицах юных подружек.

А можно пить тут же, у костра, из горлышка ледяное алиготе, смешанное пополам с родниковой водой.

А можно собирать мидии под водой вдвоём с ней в масках и ластах и тайком любоваться грациозными изгибами её тела, пока она насмешливо не погрозит тебе под водой пальчиком.
А можно…

– Ты счастливый человек, Владимир! – вздыхает профессор. – А вот я уже так не могу. Уже не могу…

Нас разделяют пять лет. Это много или мало? С тех пор прошло пятнадцать лет, а мне до сих пор не хочется покупать тот заколоченный домик на заросшей бурьяном улочке псковского села.

– Затрахал меня город, Вовчик! Хочу купить домик на отшибе, печку топить, книжки читать… Давай на пару купим и переедем?

Ну ладно, профессор. Но друг Саня с чего вдруг туда захотел? Саня моложе меня на пятнадцать лет, у него престижная работа, крутая тачка, квартира в курортно-историческом Царском Селе, девушки, друзья…

В очередной раз мчась по заснеженной трассе из Великого Новгорода в Питер, мы даже повздорили на эту тему. Тут же цепкий взгляд водителя Сани выхватил из январской белизны одинокий заснеженный домик в ста метрах от трассы. Над трубой избы призывно курился дымок.

– А вот давай заедем и посмотрим. И сам увидишь! Давай?

Буксуя мощными всепроходимыми японскими колёсами в заснеженной колее, мы подъехали к домику, постучали в дверь. Открыла баба без возраста, укутанная в серый платок, как отступающий по Старой смоленской дороге наполеоновский солдат.
Женщина долго не могла понять, чего от неё хотят свернувшие с трассы два городских идиота, и тогда Саня дал ей зелёный «косарь»:
– Нам только посмотреть! Вот, убеждаю друга купить такой домик в ваших краях. Сами случайно не продаёте?
– Ну проходите, – молвила тётка, недоверчиво взяв купюру.

В тёмных захламлённых сенях чуть не споткнулись об облупленное эмалированное ведро, из-под крышки которого пахло туалетом.

В продымлённой горнице провисший потолок подпирало старое треснувшее бревно. Обеденный стол не прибирали несколько суток. На кровати куча несвежего тряпья. Чадит покосившаяся печь с расколотой чугунной дверцей. Укоризненно смотрит из угла закопчённая икона. В немытые окна сочится тусклый нездоровый свет… Моя питерская коммуналка начинает казаться раем.

– В самом деле, купи! – не без злорадства подколол я товарища, когда мы садились в машину.

Саня обиженно засопел.

– Хотя… Ты можешь сдать свою городскую квартиру, а на эти деньги снять домик с печкой и туалетным ведром… И пожить.

Саня засопел ещё сильнее, и я понял – тему надо закрывать.

Выйдя из переполненной электрички, тащу за собой тяжёлую «пенсионерскую» тележку. Колёса вязнут в августовских лужах. До садоводства ещё три километра по раскисшему просёлку. Монотонно повторяю про себя песенку, которую сочинил приятель, тоже военный пенсионер: «Приезжаю в субботу на дачу и х…чу, х…чу, х…чу».

Привезу тёще продукты, перекопаю картофельную грядку, засыплю песком лужу у калитки, а ночевать не останусь.

Грустно… И писать здесь не смогу даже с водопроводом и канализацией.

Посёлок Кирилловское, где мы ныне собираем грибы, совсем иное дело. Чистые лесные озёра, холмы, поросшие сосновым лесом, где из седых мхов и брусничника торчат шоколадные шляпки боровиков.

Собираешь их, собираешь, а ночью закроешь глаза и видишь сизо-белые мхи и шляпки цвета чёрного шоколада.

Говорят, в Кирилловском снимала дачу замечательная певица Валентина Дворянинова, обладательница гениального сопрано, скромная красавица, дочь офицера. Замужем не была, детей не родила, жила песней…

«Долго будет Карелия сниться» – в её исполнении, мне кажется, это точно про Кирилловское. Жить бы певице здесь, в станционном посёлке, в этих волшебных лесах, но она поселилась в коммунальной квартире в Москве, а умерла в 91 год, одинокая, в пансионате для престарелых.

В дальних краях
Оставляем мы сердца частицы…

В Кирилловском ныне певицей Дворяниновой гордятся.

Вот и доцент консерватории, тоже Валентина… Что я о ней знаю, кроме того, что она спец по фортепьяно? На хрена ей дощатая дача без удобств? Неужели на фортепьяно играть для тёщи убиенного олигарха? Или для одноногого соседа справа?
Да и как затащить фортепьяно в дачный домик? Только разломав стену веранды.

А в городе – белые ночи, прогулки у Невы, катание на ночном теплоходе, походы в капеллу…

И ведь не старая ещё тётка. Ну, пенсионерка, ладно. Но доцент, преподаватель «консы»! Что за бзик?

– Людей тянет к земле перед тем, как сойти в землю, – пошутил как-то мой однокашник-профессор, тоже урбанист.

Аспирантка Юлька ездить ко мне на дачу отказалась. Юльке было двадцать пять. Приедет ли какой-нибудь городской мужичок на дачу к доценту Валентине?

Вспомнилась пародия на классика Игоря Северянина:
Сейчас ко мне придёт один эксцесс,
Так я зову соседа с ближней дачи.
Мы совершим с ним сладостный процесс,
Сначала так, а после – по-собачьи.

Автор пародии – одесский поэт Семён Кесельман, удостоенный в своё время прозвища «прелесть серебряного века».

Всё, что запомнилось хорошего на той тёщиной даче, – северное сияние, полыхающее в сентябрьской ночи, и я на крылечке с бутылкой «Джонни Уокера». И была за это расплата – ночь на продавленном диване под старым ватным одеялом, тревожные шорохи под окнами во дворе…

А ещё тестя жаль. Он искренне хотел как лучше, а получилось…