У большинства девяностые годы ассоциируются с нуворишами в малиновых пиджаках, а я вспоминаю творческих чудиков, возможно даже гениев, которые, как грибы после дождя, возникали тут и там на моём актёрском пути.

Я только окончила ВГИК и, как все молодые артисты, искала работу. В Москве тогда появилась театральная актёрская биржа, на неё съезжались режиссёры из разных городов и регионов, выискивали для своих проектов подходящих артистов.

Это сейчас все пробы проходят в интернете, а тогда актёрский учёт совершался по старинке, «ламповым» образом: библиотечные стеллажи, ящички по алфавиту, в них бумажные анкеты и фотографии артистов. Я тоже встала туда на актёрский учёт.

Долгое время стояла тишина, я уже и забыла, что там числюсь, и вдруг – звонок.

– Наталия? Старых? – восторженный мужской голос. – Какое счастье, что мы вас нашли! Я режиссёр такой-то из города N. В нашем театре готовится очень интересная постановка, но мы не можем найти актрису на главную роль. Пересмотрели сотни артисток – ни одна не подходит. Уже отчаялись, но увидели в картотеке ваши фотографии и поняли, вы – именно то, что нам нужно.

– Спасибо, товарищ режиссёр такой-то, – отвечаю сдержанно, чтобы сразу не выдать всю свою радость. – А что за роль вы мне предлагаете?

– О, это совершенно немыслимая роль! Но самое интересное в ней – конфликт героя и вашей героини, таких конфликтов никогда ещё не было в истории мирового театра!

– Да что же за роль такая? – горю нетерпением. – Назовите уже, не мучьте!

– Это женская половина Тянитолкая! – торжественно произносит режиссёр.

– Что… кто, простите? – я в замешательстве.

– Женская половина Тянитолкая, – повторяет режиссёр. – Понимаете, есть мужская половина – это ваш партнёр, а есть женская – это вы. И у каждого свои задачи и желания. Допустим, она хочет причепуриться, сделать причёсочку, пойти в кино, магазин, а он – наоборот, поваляться на диване, посмотреть футбол под пивко. Но они взаимосвязаны, один без другого никуда, и вот у них вечный конфликт!

– То есть это люди? – уточняю осторожно.

– Да нет же! – начинает раздражаться режиссёр. – Это лошадь! Её разнополые половинки спаяны между собой задними частями: она – туда, он – сюда, понимаете? Туда-сюда, туда-сюда!

На меня накатывает волна ужаса вперемешку с нервным смехом, но я себя сдерживаю и отвечаю предельно вежливо.

– Спасибо вам, конечно, за такое интересное предложение, но у меня другое амплуа. Я оборотень.

– Как это? – настораживается режиссёр такой-то.

– Сейчас работаю над образом кошки Мурки, которая в процессе колдовства превращается в Алёнушку и обратно. Понимаете, я кошка. А вы мне лошадь предлагаете…

Режиссёр такой-то выдержал паузу, потом презрительно хмыкнул:

– Какая банальщина! Зачем вам эта кошка? Убеждён, что всё кончается примитивным хеппи-эндом и Мурка снова становится Алёнушкой.

– В общем, да, и выходит замуж за Иванушку, – отвечаю гордо.

Режиссёр сардонически расхохотался:

– Дешёвый приёмчик для сопливых барышень! А у нас высокая трагедия: в финале пьесы мужская половина Тянитолкая стреляется, и ваша героиня становится безутешной вдовой.

Тут уж я разозлилась:

– Ещё бы ей не быть безутешной, с трупом-то на заднице!

Распрощались мы скандально.

Откуда в моей жизни появились Гагик и Алик, сказать затрудняюсь. Оба они, безусловно, были гении, явления в высшей степени эксцентричные. А с гениями сталкиваешься примерно так.

Представьте себе мистические улочки старой Праги. Бредёшь по их узким изгибам ночной порой с замиранием сердца и не ведаешь, в каком переулке, за каким углом здания старинной кладки притаилось зыбкое привидение. Оно внезапно набрасывается на тебя, окутывает своим мороком, а когда ты теряешь рассудок, тихо растворяется в тумане очередного закоулка, и ты уже не уверена, было оно на самом деле или это только плод твоего воображения.

Но мой друг и однокурсник Мишка утверждает, что они точно были, во всяком случае про Алика он слышит от меня регулярно в течение двадцати пяти лет, а Гагика видела не только я, но и он, а парные галлюцинации в медицине явление редкое.

Галлюцинация №1. Мы с Мишкой слоняемся по Тверской-Ямской, смотрим на номера домов, сверяемся с адресом, торопливо записанным на тетрадном листочке, находим искомый подъезд дома сталинской постройки, заходим в гулкий подъезд. И вот мы уже сидим на старом паркетном полу комнаты с высокими потолками. Есть здесь и диван, и кресла, но нам почему-то комфортнее так.

Напротив нас в кресле 70-х годов с деревянными подлокотниками восседает некрупный и немолодой дядечка. Это драматург Гагик Саркисян. В великом возбуждении он читает вслух свою пьесу. Мы с Мишкой в приятном волнении.

Комната с эркером, в ней обилие летнего солнца, на стенах афиши и портреты, на них мы с удивлением узнаём Михаила Румянцева, легендарного клоуна Карандаша.

– Да, это его квартира, – подтверждает нам тихая улыбчивая супруга драматурга, она же оказывается дочерью Карандаша.

Наталья Михайловна деликатно, чтобы не помешать творческому процессу, ставит перед нами чашки с чаем и вазочку с сушками-печенюшками, на которые мы жадно набрасываемся, потому что на дворе девяностые, а мы молодые, нищие и вечно голодные артисты.

Гагик в ударе, он читает по ролям свою пьесу «Двое репетируют смерть», предположительно в ней должны играть мы с Мишкой. Гагик страстен, почти одержим, сверкает очами, машет руками. Мы пытаемся определить, в каком стиле написана пьеса – сюрреализм или театр абсурда, – слушаем заворожённо и ни черта не понимаем.

– Гагик, ну что ж ты только сам читаешь? – мягко укоряет его Наталья Михайловна, ставя перед нами на журнальный столик тарелочку с нарезанными яблоками. – Пусть ребята тоже попробуют.
– Наташа! – горячо отмахивается Гагик. – Ты не понимаешь! Лучший диалог – это монолог!

Гагик обещает нам громкую премьеру на любой театральной сцене Москвы – МХАТ, «Ленком», «Современник» – легко!

– Наташа, принеси мне телефонный аппарат, я сейчас позвоню Олежке Ефремову! – требует он. – Решено, будем играть во МХАТе! (О. Ефремов с 1970 по 2000 годы являлся художественным руководителем МХАТа. – Ред.)

– Гагик, телефонный провод до твоего кресла не дотянется, – с ласковой хитринкой говорит Наталья Михайловна, – позвонишь Ефремову вечером.

Закончив чтение, Гагик просит супругу налить всем коньячку, сопровождая это комплиментом в свой же адрес: «Самый лучший из армян – это Гагик Саркисян!» С нескрываемой ревностью разрешает нам почитать его пьесу по ролям, но очень скоро впадает в раздражение и даже гнев:

– Всё не так, не туда, вы ничего не чувствуете и не понимаете! Отдайте пьесу!

Принимается снова читать её сам, немного успокаивается от звука собственного голоса, выпивает коньяку.

Наши репетиции проходили ещё пару раз, но неизменно по тому же сценарию: Гагик с упоением читает сам, нехотя передаёт нам пьесу, быстро в нас разочаровывается, сердито отнимает текст и снова читает сам, вечно требуя телефон и грозясь позвонить Олежке.

Мы с Мишкой честно старались, репетировали самостоятельно, приносили Гагику новые варианты своих трудов, но он только больше сердился и отметал буквально всё.

После третьей мучительной читки мы стали подозревать, что драматургу не нужны ни постановка, ни исполнители, ему требуются слушатели, это был театр одного актёра – Гагика Саркисяна! Мы стали вежливо отлынивать от его приглашений под разными предлогами, потому что для Гагика лучший диалог – это монолог.

Галлюцинация №2. В моей памяти Альберт Занимовский отложился как человек с киноаппаратом.

Когда я познакомилась с Аликом, он уже был немолодым, но прогрессивным режиссёром. Подтянутый, энергичный, сияющие голубые глаза, красивое лицо с благородными чертами обрамляли белоснежно-седые волосы и бородка. Точный возраст определить сложно, но около шестидесяти.

На первой встрече где-то в городе он торжественно вручил мне пару упругих лимонов с таким видом, словно это дары библейских волхвов, и повелел их тут же, на улице, немедленно съесть, настаивая, что сейчас осень – время вирусов и простуды. Я нехотя, морщась, надкусила один лимон, Занимовский поспешно включил свою старенькую кинокамеру и направил объектив на меня.

Для непосвящённых хочу уточнить, что молодые актёры всегда находятся в боевой готовности, азартно принимая вызов, брошенный режиссёром, и наивно верят, что именно сейчас решается их творческая судьба! В конце концов, сожрать на камеру лимон не так смертельно опасно, как сигануть на лонже вниз головой с трамплина на Воробьёвых горах или оказаться запертой в машине наедине с огромным живым питоном, который медленно скользит по твоим плечам и идёт на удушающий приём, совершая второй оборот вокруг шеи, а именно это мне приходилось испытывать в своей актёрской карьере.

Альберт фонтанировал разнообразными идеями и проектами – спектакли, кино, документалки, – а на первом этапе знакомства пригласил меня на свою постановку «Бойни» по пьесе Мрожека в каком-то ДК. (Славомир Мрожек – польский драматург. – Ред.)

Сидя в зале, я напряжённо всматривалась в происходившее на сцене, и было мне довольно страшно. Алик и группа молодых актрис постоянно орали друг на друга репликами из пьесы, бешено вращали глазами, исполняли странные танцы с ломаной пластикой под музыкальную какофонию.

Сам Занимовский играл главную роль, он был прекрасен и неистов в расстёгнутой на груди рубашке, преследовал с кинокамерой молодую героиню, которая зачем-то обнажилась по пояс и лазала по карнизам стен, спасаясь от исступлённого Алика. Я понимала, что всех героев терзает какая-то невыносимая душевная боль, но в чём именно заключается коллизия, было неясно, и я молила бога, чтобы этот спектакль поскорее закончился.

Во время действия Алик снимал на камеру зрителей, спускался в зал, ходил между рядами, продолжая кричать уже на публику и наводя объектив на перепуганные лица. Впрочем, не все зрители стекленели от ужаса, в зале было немало Аликиных поклонниц, причудливо одетых женщин пенсионного возраста. По окончании спектакля они устроили бурные стоячие овации.

Когда стихли аплодисменты, взмокший Алик сошёл со сцены в зал, поклонницы обступили его, восторгаясь наперебой. Я хотела незаметно улизнуть, но Алик меня заметил, вскинул длань над беретами и шляпками-клош своих фанаток и повелел подойти.

Я нехотя приблизилась.

– Как тебе сей шедевр? – спросил он величаво.

– Это было сильно… мощно… ошеломляюще, – подыскивала я слова под ревнивыми взглядами дам.

– Уговорила, – снисходительно улыбнулся Алик. – Я введу тебя в этот спектакль.

Алик никогда не расставался со своей кинокамерой, казалось, он смотрел на мир только через объектив. Снимал всех подряд – знакомых и незнакомых, прохожих на улице, дорожных рабочих, продавщиц в магазинах, влюблённые парочки, дерзких подростков и детей в песочнице, пассажиров в транспорте, пьяниц на лавочках и мамаш с колясками. Нередко ему прилетало от недовольных людей, у Алика даже пытались отнять и сломать кинокамеру, но это его не останавливало.

Что он потом делал с километрами отснятого материала – не знаю. Говорил, что монтирует видео для великой документальной картины о настоящей жизни человечества.

От участия в его спектакле я отказалась. Горевал по этому поводу Алик недолго и предложил мне сыграть в его кинопроекте.

– Я сейчас снимаю фильм о Виталии Вульфе с его прямым участием, – гордо объявил Занимовский. – Смотрела передачу «Серебряный шар»?
– Конечно, смотрела. Но какое отношение я имею к Вульфу?

– Это неважно, – легкомысленно отмахнулся Алик. – Главное, что у тебя очень хорошее фактурное лицо, и его обязательно нужно снимать.

Подспудно чувствуя, что все идеи Алика завиральные и он просто морочит мне голову, я стала его избегать и всё реже отвечала на звонки.

Шли годы, но время от времени Алик упрямо набирал мой номер и снова пытался втянуть в какую-нибудь авантюру. У меня уже родился сын, пошёл в детский садик, я стала много сниматься, мне было совсем не до Алика, но он возникал снова и снова.

– У тебя родился сын? Сколько ему? Уже сразу три года? Отлично, будем его снимать! – оживился Алик. – Я сейчас работаю над фильмом о Виталии Вульфе… смотрела его «Серебряный шар»?
– Алик! – взмолилась я. – Ты снимаешь этот фильм уже десять лет! Но при чём здесь мой сын Стёпка?

– Я возьму у Стёпы интервью, он расскажет, что думает о Вульфе.

– Алик, ты с ума сошёл? Он ничего не думает о Вульфе! Он думает о козявках, игрушечных машинках и трансформерах.

Но в этот раз Алик меня дожал. Мы встретились на территории детского сада. Алик был так же прекрасен, энергичен, с неизменной кинокамерой в руках. Он снимал Стёпу бегающим по дорожкам, пытался задавать ему вопросы о Вульфе, Книппер-Чеховой, Марлен Дитрих и Грете Гарбо. Стёпка корчил рожи, хохотал, плевался, валялся на клумбе. Я качала головой, вздыхала, но режиссёру, похоже, всё нравилось.

Разумеется, эта съёмка ни во что серьёзное не вылилась.

Годы шли, я совсем перестала реагировать на звонки Алика, но этой весной он позвонил снова. Увидев его имя на экране, я мученически закатила глаза и не ответила. Прошла пара минут, за которые я вспомнила всё. На меня накатили смешанные чувства сентиментальности, любопытства и даже укоры совести, и я набрала номер Алика.

– Привет! Ты звонил мне только что.

– Кто это? С кем я говорю? – в смятении спросил Алик.

– Ты не помнишь, кому звонил две минуты назад? – насторожилась я.

– Помню! Я звонил очень многим знакомым женщинам, сегодня Восьмое марта, – попытался оправдаться Алик. – А вы кто?

Ясно, подумала я, ты звонил очень многим, и, похоже, ни одна не сняла трубку, увидев твоё имя.

– Алик, это Наташа Старых, – без надежды, что вспомнит, представилась я.

– Наташа! – обрадовался Алик. – Как же, как же! У тебя очень хорошее фактурное лицо, его обязательно надо снимать! Я сейчас работаю в содружестве с Первым каналом над фильмом о космосе и нумерологии. Ты знаешь, что такое нумерология? О, это очень серьёзная наука. Никому и никогда не сообщай точные даты своего рождения, это опасно! Через эти числа твоим сознанием могут манипулировать нехорошие люди. Я вот на своих страницах в интернете всегда ставлю разные даты.

Я тяжело вздохнула. Алик совсем сошёл с ума.

– А как твой сын Стёпа? – удивил он меня внезапным воспоминанием. – Его обязательно надо снимать! Он всё такой же очаровашка, так же плюётся и ныряет в клумбы?

– Теперь реже, – улыбнулась я. – Алик, ты извини за неделикатный вопрос, но мы так давно знакомы… сколько тебе сейчас лет? Только честно.

– Ну, если честно, то девяносто, – без кокетства ответил Занимовский.

– Сколько? – возопила я. – Девяносто – и ты по-прежнему снимаешь и обзваниваешь всех своих женщин?

– Ну а что такого? – совсем не смутился Алик. – Время – тлен. У меня жена на пятьдесят лет моложе и юная дочь.

– Ты точно сумасшедший и большой молодец, – я положила телефон на стол и зааплодировала ему – это были бурные стоячие овации.

– Надо обязательно встретиться! – крикнул мне со стола Алик. – Я возьму с собой кинокамеру!