В 19 лет меня приняли на работу в редакцию областной газеты в Узбекистане, в отдел информации и иллюстраций, заведовал которым Владимир Владимирович Петренко – мы звали его Дим Димычем.

Мой шеф был настоящим гением: писал великолепные очерки и зарисовки и не менее замечательные стихи. Когда он уходил в очередной творческий «астрал», всё земное переставало для него существовать. Поэтому текущие дела поручались мне, начинающему сотруднику. Подшить свежий номер газеты в папку, ознакомиться с почтой, обработать письма читателей. Отдельным заданием было подготовить к печати стихи местных графоманов. Дим Димыч за такое браться категорически не хотел, считал ниже своего достоинства переделывать за другими несовершенные строки.

Я же взялась с радостью. Ещё в школе писала неплохие стишки, оформляла стенгазету, в которой умело их использовала. Одноклассникам и учителям моё творчество очень нравилось, поэтому в себе я не сомневалась: смогу!

Была и другая причина моего рвения: в советские годы за стихотворную строчку платили целый рубль, а тем, кто эти строки доводил до совершенства, – 60 копеек. Несправедливо, конечно, зато за месяц можно вполне прилично заработать. Вдохновлённая гонораром, я рьяно взялась за дело.

В ту пору в штате газеты было два переводчика с узбекского, они приносили мне подстрочный перевод стихотворений, которые присылали местные рифмоплёты. Но поскольку в своей среде это зачастую были люди уважаемые и солидные – механизаторы, трактористы, доярки и так далее, – редактор никому не отказывал в приёме писем. Заверял, что все они непременно будут опубликованы: молодой сотрудник постарается привести их в порядок.

Я и приводила. Иногда, правда, смеялась до слёз, но свою работу делала на совесть. Поэтам нравилось, они звонили начальству, просили поблагодарить меня, а иногда и сами приходили в редакцию – кто лепёшки в подарок приносил, кто банку сметаны. В 90-е это было весьма кстати: в часы вечерних дежурств мы с коллегами уплетали гостинцы за милую душу.

Но шло время, я, студентка-заочница, всё больше совершенствовалась в своей профессии. Мне тоже хотелось писать резонансные материалы, а не заниматься текучкой. Тем более что авторы начали откровенно наглеть. Будучи уверены, что их творения в любом случае увидят свет, причём в «причёсанном» виде, ни над рифмами, ни над смыслом особо не трудились.

Иногда их тексты и вовсе напоминали прозу, из которой мне предстояло сочинить приемлемый стих. Переводчики, кстати, хорошо знали узбекский, но плохо – русский, что добавляло экзотики моей работе.

К примеру, бригадир одного совхоза, самоуверенно считавший себя детским поэтом типа Агнии Барто, регулярно присылал нам свои вирши. Когда на мой стол лёг перевод очередного его бессмертного творения про мальчика Валижана, терпение окончательно лопнуло. До сих пор помню те бессмертные строки: «Валижан катался велосипеда, упал о цементный арыка, опухла как репа».

– Что это?! – с негодованием пихала я рукопись под нос Дим Димычу. – Почему я должна этим заниматься? Что именно опухло у Валижана, в каком месте? И какую ценность представляет собой этот стих? В конце концов, я тоже хочу заниматься серьёзной работой. А благодаря тому, что я, по сути, набело переписываю стихи графоманов, они укрепляются во мнении, что пишут не хуже Пушкина с Лермонтовым. Не пора ли эту лавочку прикрыть?

– Нет, не пора, – флегматично ответил наставник, который в эти минуты ожесточённо тарабанил очередную нетленку на пишущей машинке «Ятрань». Она часто выходила из строя, и Дим Димыч именовал это техническое средство не иначе как «Я дрянь». – К авторам надо относиться с уважением, они же стараются. Вот и помоги им, исправь, где надо, тебе же не трудно, ты девочка способная.

И я исправляла, исправляла, исправляла. Но вскоре мои мучения закончились самым неожиданным образом – чуть было не трагическим.

Повадился приходить к нам в редакцию молодой парень. Стихи он писал не совсем неумелые, но какие-то тоскливые, жутко депрессивные. Кое-где я их привычно редактировала, хотя в особой правке они не нуждались.

Однажды в обеденный перерыв мы с коллегами пили чай, но неожиданно дверь распахнулась, и в кабинет влетел этот поэт. Не знаю, что на него нашло, но с порога он начал вопить, что уже задолбался таскать мне свои стихи! Мол, таким образом он пытается обратить на себя моё внимание, а я упорно игнорирую эти намёки.

Я была в шоке. Дальше – больше. Поэт схватил со стола нож, которым мы до этого резали аппетитную дыньку, занёс его над собой и заявил, что, если подруги не уговорят меня выйти за него замуж, терять ему нечего – он тут же покончит с собой, на наших глазах. Девчонки ошеломлённо ахнули, я в оцепенении вцепилась в спинку стула.

И тут в оглушительной тишине раздался голос нашей старшей сотрудницы, умудрённой опытом Анны Ивановны:

– А давай, кончай с собой! Чего мучиться-то, если тебе взаимностью не отвечают? – спокойным тоном сказала она.

Поэт, ожидавший, что его сейчас непременно начнут отговаривать от непоправимого шага, а я наконец-то обращу на него внимание и поскачу под ручку в загс, такого поворота явно не ожидал.

– Вы чё тут все, ненормальные? – оскорбился он. – У меня блестящее будущее, а вы меня к самоубийству подстрекаете!

Бросил нож на стол и гордо вышел вон. А мы облегчённо выдохнули: ух, обошлось.

С тех пор общаться с поэтами мне больше не поручали: мало ли что на уме у этих творческих личностей? Психика-то у многих неуравновешенная.