Нет повести печальнее на свете, чем повесть о засоре в туалете.

Эта строка от анонимного интернет-остряка пришла на ум Вере Ильиничне, когда её взгляд, расслабленный, томный после сна, должен был упасть на благоухающий, чистенький, сияющий лунным светом стародевичий унитаз. Томность как ветром сдуло, потому что фаянсовая чаша не излучала сияние и не источала свежесть ландыша, а совсем наоборот, грозила извергнуться зловонным содержимым наружу.

Вчера она второпях сливала воду из-под мытого картофеля, одна картошка булькнула. Понадеялась, что как-нибудь сама протолкнётся…

Едва ли не больше всех неурядиц в этой жизни Вера Ильинична боялась сферы ЖКХ. Общения с его представителями – слесарями, электриками, водопроводчиками… Хотя, по слухам, на Западе с этим ещё хуже. Там высочайшей аудиенции сантехника дожидаются по три недели, и отношение к нему трепетное, с придыханием: как к Его Величеству королю, изволившему снять мантию и корону, засучить рукава тончайшей батистовой сорочки и унизанными перстнями августейшими руками убрать за своими подданными дерьмо.

Наши жэковские специалисты предпочитали работать на точках вдвоём: мы с Тамарой ходим парой. В два горла легче давить на клиента. С трудом нашла на Авито мужичка за божескую цену. Пока сантехник с неблагонадёжной фамилией Ширяев возился в ванной (обнаружились ещё проблемы с прокладкой, поплавком, шлангом), она пошла на кухню.

Наша Вера Ильинична вела маленький кулинарный блог и пекла эксклюзивные торты. Больше для души: её постоянные клиентки были помешаны на ЗОЖ, поэтому продукты использовались свежие, качественные и дорогие – навару получалось на мизинчик.

Часть I. Вера Ильинична

Чем хороша старость? Свободным временем и возможностью гонять телевизор сутками. До своего хобби Вера Ильинична была обычная пенсионерка, сидящая на канале «Культура». Когда хотелось страстей и интриг – переключала на шоу. В семейных передачах нюхали вывернутое чужое бельё. В кулинарных – дрались.

Визг, рёв, бой посуды. Летящая еда. Это не сценка из пищеблока жёлтого дома, куда прорвались буйные пациенты, не супружеская кухня и деление ножей и вилок при разводе. Добро пожаловать на центральное телевидение!

На экране метался нервический толстый немолодой ведущий. Загребал гору тарелок с салатами, с грохотом обрушивал на пол.

Битые фаянсовые тарелки – десяток за рупь из комиссионки, дешёвый сценический ход, но на публику производил глубокое впечатление. Скандал – это фишка, изюминка, гвоздь любых шоу. В жизни ведущий просто душка. Но вот приходилось поддерживать имидж истероидной личности, мысленно принимать озверин.

Побушевал, накалил обстановку, все переругались, расплевались, зарыдали, разошлись по углам – и сразу стал благодушным милым медвежонком. Румяным Дедом Морозом, который принёс в мешке миллион: на переоборудование кафе, на смену вывески, на новую униформу официантов. Ради этого, собственно, владелец кафе и согласился на всероссийский позор. Ну и на известность: «А, тот самый гадюшник». Скандал – лучшая реклама.

Менялись шеф-повар, официант-провокатор и менеджер. Хотя… А вы, друзья, как ни садитесь. Главное в еде – настроение, это вам любая хозяйка скажет. Душевное состояние радостного покоя, с которым готовится блюдо. Знакомая сёрферам и творческим людям волна: она подхватывает и несёт, несёт – и вы с ней составляете одно восторженное, захватывающее дух целое…

А здесь какой восторг. Кухня, которая только что визжала и грызлась, – что они наготовят? Пропитанную жёлчью дрянь в сервизных тарелках? Спасибо, если не плюнут.

Вера Ильинична задумалась. На работе в библиотеке её выпечка к чаю – праздничная и просто так, для настроения, – шла на ура. Женщины, облизывая пальчики, закатывали глаза, ахали, стонали: «Верочка Ильинична, вы хороните в себе талант».

У поэта есть чувство слова и ритма. У математика – чувство числа и действия. Вера Ильинична чувствовала торты. Она никогда в точности не придерживалась рецептов. Секунду помедлит и вдруг по наитию в последний момент добавит ингредиент, который не только не полагается – противоречит и вопиет против состава блюда. «Это же приправа для мяса – а вы в десерт!» Добавляла чуть больше специй. Вынимала из духовки чуть раньше или чуть позже, будто кто невидимый в ухо шепнёт: пора! Чуть-чуть прибавляла температуру – и наоборот. Щепотки, граммы, секунды, градусы решали всё.

И вот что ей приходило на ум. Отправляясь на рынок, даже самая худая кухарка прокатывает в голове бизнес-план до последнего пунктика. Где надёжнее спрятать кошелёк (в прошлый раз чуть не вытащил карманник) и хватит ли денег? Всё рассортировано по отделам: здесь бумажные, здесь мелочь, здесь карта и проездной. Продуман удобный, краткий и экономичный маршрут: где на трамвае, а где можно сойти и срезать путь. Скрупулёзно подсчитано, сколько продуктов купит. По опыту известно, у какого продавца сливки и яйца вкуснее и свежее. Всё продумано до мелочей, теперь можно и выдвинуться в поход, одевшись по погоде и не забыв зонтик.

Это полуграмотная баба, кухарка! А включала новости – и на её глазах разыгрывалась гротескная сценка из жизни сильных мира сего:

– Митрей, куды прёшь? – А куды лева ноженька возжелала. – Да ведь тама крива дорожка. – Тады мы насупротив. – Тамака крапива, обожгёшься. – Ишь ты! Тады в обход. – Куды в трясину, утопнешь! – Вона как, ну ничё, авось кривая вывезет.

Вот как вершились судьбы миллионов. Хоть смейся, хоть от бессилия волосы на голове рви.

Вера Ильинична смотрела десятки кулинарных роликов. И понимала, как не надо их снимать.

Чем грешили хозяюшки в фартучках, воровки времени? «Достаю ми-и-иску. Взбива-а-аю я-а-айца пять минут (взбивает пять минут, заодно демонстрируя свежий маникюр). Затем перекла-а-адываю…»

Ещё ложные заголовки: персиковый пирог оказывался килограммом муки, килограммом сахара и половинкой персика для украшения. Обещанные три минуты готовки растягивались на полдня. Или: «Нам понадобятся один апельсин и стакан сливок…» Да там полмагазина бакалеи нужно закупить.

«Право, это ничего не будет вам стоить, – убеждала владелица навороченной, напичканной электроникой кухни: – К филе миньон подаём картофель дофинуа… Если на полке завалялась мадагаскарская ваниль… Для приготовления песто из фисташек берём пекорино…» Сгинь, ведьма!

У Веры Ильиничны всё было без обмана, чётко и по делу.

Обуваясь в прихожей, слесарь покрутил носом.

– У-у, как пахнет. Чуть лужу слюней на напустил, как пёс. Везёт вашему супругу.

Он правда был похож на бездомного пса: худой, облезлый, запущенный. По-хорошему, ему бы глубокую миску борща с увесистым куском мяса. У Веры Ильиничны тортики были уже расфасованы в коробки и надписаны. Но продукты оставались, и снова включить ещё не остывшую духовку не проблема. Взглянула на большие настенные часы – успеет.

Налила в чашку крепкого чаю, вынула лопаткой конус тёплого шоколадного бисквита. Из него торчали острые разноцветные кусочки цукатов, и внутри он весь был начинён «осколками».

– Ешьте, так и называется – «Битое стекло».

– Жутковатенько звучит. Пирог «Мышьяковое наслаждение» вам не заказывали? Тёще, что ль, на день рождения?

Вера Ильинична пожала плечами: она не задавала клиентам нескромных вопросов. Даже если поделятся – никому не расскажет. Как врач: профессиональная тайна.

Однажды на Хэллоуин заказывали «Иглу в пирожном». Вытянула стеклянистую «иголку» из жжёного сахара – не отличить от настоящей! Человек уколет язык, вскрикнет под общий хохот – а «игла» уже растаяла! Был торт «Титаник». Ох и намучилась с ним! Зато прозрачный голубой желатиновый айсберг получился как настоящий. Долго билась над тонущим кораблём из чёрного и белого шоколада: в суфлейном океане круги расходились, дрожали как живые…

Нет, «Титаник» не символизировал разбитую и пошедшую ко дну жизнь – просто юбилярша обожала одноимённый фильм.

А так кондитерка шла самая обычная. Кружевные пышные свадебные торты с выведенными глазурью «Совет да любовь!», «Сладкой жизни!» и «Тили-тили-тесто!». Детям – с зайчиками, женщинам – с розочками-вишенками, мужчинам – пропитанный ромом непременный «Чёрный бархат», перечёркнутый полосатым марципановым галстуком, – всё это увенчано крошечной шоколадной бутылочкой с коньяком и «кольцом» с кровавым мармеладным рубином.

Ширяев ел вдумчиво, аккуратно подставляя ладонь, бережно отправлял в рот крошки… Какое счастье насыщать проголодавшегося человека, сидеть напротив и любоваться!

– Я ещё принесу, вы не спешите? Давайте я вам включу телевизор.

По телевизору шло сватовское шоу, как принято, с гостинцами. Кумушки ведущие отламывали, отщипывали и откусывали пироги, не прерывая болтовни, нечаянно плюясь и брызгаясь крошками в камеру. Как маленькие, шуршали фантиками, причмокивали и перекатывали во рту конфетки. Хихикали, вылавливая из банок ускользающие грибки, тыкали вилками в деликатесную рыбу.

Ширяев качнул головой: вот он, грех номер шесть. Тащить эту обжираловку на экран, на всю страну! Вера Ильинична не согласилась: застолье придаёт колорит и уют передаче. Смущало другое.

Гости приглашались со всей страны. Съедобные подарки привозились далеко не первой свежести и вряд ли хранились при идеальной температуре, условия походные. И приготовлены на разной воде – в каждом городе, в каждой области аш два о разного химического состава. Опять же, еду на наличие слабительного (из зрительской мести или вредности, хи-хи) никто не проверял. Ведущие элементарно не брезговали? Их потом не мучило расстройство желудка?

Может, и мучило, но любопытство и аппетит побеждали. Откушав, промокали масленые губы салфетками, сытенько отдувались. Ждали, когда шоу кончится и женихавшиеся парочки наконец свалят. Тогда можно бежать в сауну и на тренажёр: сжигать калории, садиться на дорогие диеты, записываться на операции. Изгонять жир, образовавшийся от гурманских излишеств.

Ширяев прокомментировал:

– Поели – теперь можно и опростаться. Опростались – теперь можно и поесть. Непрерывный пищеварительный процесс, как у простейших.

Хм, сантехник оказался начитанный: знал про грех номер шесть и про пищеварение. Но зря он так свысока о еде. Человек есть то, что он ест. В старину слово «живот» означало «жизнь». Не щадя живота своего. Не ЖКТ, не пуза, не брюшка – жизни не щадя! Если человек не будет есть – нельзя сказать, что он на этом свете вообще есть.

Вера Ильинична могла бы многое рассказать о кухне народов мира. Дегустация местных деликатесов – одна из самых привлекательных целей путешествий. Уходящие в глубь веков национальные истории, традиции, характеры познавались в том числе в тавернах, кабачках, тратториях и бистро.

Но дай усердному дураку идею – он её запорет на корню. На всех кнопках, на всех каналах торопливо, жадно пихали в рот куски, жевали, чавкали, глотали – домохозяйки, безработные, студенты, актёры, кавээнщики, юмористы, политики, режиссёры, модельеры, балерины… Остапа Бендера на них нет: «Не делайте из еды культа».

Ширяев любезно предложил развезти заказы по адресам. Крошечный, похожий на курносый башмачок красный автомобильчик стоял под тополем во дворе.

И потом стал заглядывать на голубой газовый огонёк, на тепло плиты, на вкусный запашок в квартире Веры Ильиничны, где без мужской руки многое поизносилось, расшаталось. Перила на балконе, шифоньер, кафель в ванной… Вечером она накрывала «работничку» журнальный столик перед телевизором, а там к чаю постепенно добавился и борщ с мясом.

Однажды предложила посмотреть любимый фильм. Это была проверка, своеобразная лакмусовая бумажка.

Обломок суши в холодном море. Дочки пастора: девы-пустоцветы, девы-истуканчики смиренно увядают, молятся, читают проповеди, кормят стариков. Остров мал и каменист, климат суров. Еда однообразна: размоченная в кипятке вяленая треска и мучная болтушка с небольшим количеством эля. 360 дней в году – треска и серая тюря. Это ещё не самобичевание и умерщвление плоти, но около того.

Очередное доброе дело на счету богомольных сестёр: взяли в дом француженку, бежавшую от революции. Кое-как, с помощью жестов, научили готовить мучную заваруху и размачивать треску. Ужасно глупая француженка, но сёстрам не занимать терпения.

Кухарка скупо рассказывает о себе: служила в Париже шеф-поваром. От прежней жизни остался лотерейный билет. И вот чудо: билет выиграл 10 тысяч франков! Наконец она может уехать с постылого острова, открыть ресторан на столичной улице, творить великолепные блюда! Слышать не унылый шум моря и крики чаек, а светские беседы, шуршание дамских юбок, цокот карет по булыжнику.

Но она хочет отблагодарить благодетельниц. Устроит, с их позволения, прощальный ужин.

С материка причаливает лодка с тяжёлыми ящиками. Фрукты, живые рябчики в клетках. Хрустальные и серебряные приборы, бронзовые подсвечники, белоснежные полотняные скатерти и салфетки.

Насторожённые островитяне чуют подвох, занимают круговую оборону, вырабатывают ответный ход. Видимо, в образе француженки кроется искуситель. О, они не откажут ей – это невежливо. Но будут стойкими, за столом ни один мускул лица не дрогнет, как бы их ни пытались совратить чужеземными соблазнами. Сушёная треска и заварная мука – наше всё! Воздержание и ещё раз воздержание. Роскошь и изыски – от дьявола. Ах, как вкусно пахнет!

Старики гуськом идут на дразнящий запах, чинно рассаживаются, пугливо принимаются за непривычную еду. Это не еда – это искусство. Рябчики запекаются особым образом, набиваются сложносочинённой начинкой, укладываются на тонкий фарфор «как живые», художественно украшаются, заливаются благоухающим соусом. В прозрачные бокалы разливаются вина из старинных погребов.

…Бледные лица румянятся, морщины распускаются, шарфы разматываются, жилеты расстёгиваются, языки в допустимых пределах развязываются, души оттаивают. Не в силах понять, что с ними происходит, старики становятся в хоровод и поют песни. Они, которые до этого только выглядывали из ворот и сдержанно сплетничали друг о друге, превратились в маленьких детей. Признаются друг другу в любви и дружбе. Престарелая супруга, расчувствовавшись, целует в лысину мужа отвыкшими сморщенными губами. Вот что с человеком можно сделать, вот какие чувства способны разбудить красивая еда и хорошее вино!

Сама героиня, вдохновительница и устроительница застолья, весь вечер скромно пробыла на кухне, время от времени присаживаясь и роняя натруженные руки. Как обессиленный, но удовлетворённый тяжким трудом пахарь, шахтёр, каменотёс. Как художник, выронивший от усталости кисть, или писатель, закрывший последнюю страницу.

В сущности, этот трёхчасовой ужин разгромил островную проповедь длиною в жизни многих поколений: о том, что нужно жить в аскезе, сдерживать эмоции, ограничивать себя во всём, презирать чревоугодие.

А тут и не было чревоугодия. Был достойный, восхитительный праздник – не пир желудка, а пир души.

Француженка осталась на острове навсегда. Глотать до конца жизни вонючую рыбу и мутную похлёбку. Потому что 10 тысяч франков были проедены за один вечер. Нет же, она не собиралась ткнуть носом стариков: вы не жили, а прозябали, понимайте своё ничтожество! Она просто щедро и простодушно протянула им единственное, что имела…

Вера Ильинична то и дело выходила из кухни с запачканными мукой руками, с тревогой заглядывала в лицо гостя. Как фильм? Ширяев долго молчал.

– Это притча, – сказал наконец. – Мир многогранен и красочен, пронизан запахами и красками. На радость человеку даны женщина, вино, еда. Так кто ведёт праведную жизнь? Те, кто радуется как ребёнок и благодарит Бога за его щедрость, – или те, кто считает жизнь лишь предбанником перед тем светом?

Часть II. Ширяев

Однажды он сказал:

– Интересная у вас работа, творческая. А ведь мы оба имеем отношение к искусству.

– Ну да, ну да, – неопределённо покивала деликатная Вера Ильинична.

– Я не об унитазах, – Ширяев вертел чайную чашку, всё тянул резину, посматривал исподлобья, как бы прикидывая: стоит ли говорить? Решившись, тяжко вздохнул: – Я ведь, Вера Ильинична, пишу роман.

Бывают, наверно, сварщики-фантасты, колхозники-поэты, электрики-детективщики, доярки-сказочницы. В семидесятые так вообще интеллигенция спускалась в дворницкие и котельные. Но чтобы сантехник-романист…

– Боже, как интересно! Я вся внимание. Вы рассказывайте, рассказывайте, я пока желтки разотру, – Вера Ильинична всем видом выразила неподдельное удивление и восторг, встала боком, чтобы он разговаривал не с её спиной. – Что-нибудь мужское, эпическое, про войну?

Ширяев вздохнул ещё горше, покаянно:

– Про любовь. Значит так: дело происходит в начале прошлого века. Встретились молодые люди, он офицер, она барышня. Влюбились. Вот при первой любви разве мальчик думает, как в постель девочку затащит? Скажи ему такое, он в драку полезет, морду расквасит. Вот и у них вроде первой чистой любви. Притом что он далеко не ангел, казарменной жеребятины наслушался: кто, да с кем, да как. Но все эти бордельеры и любовь для него не смешивались, как масло и вода. Грязь, непотребство к чувству не приставали, понимаете?
И вот тут у меня роман застопорился: любовного опыта ноль, полный швах. Женской руки, тонких женских наблюдений не хватает. Не проконсультируете?

Вера Ильинична покраснела. Стыдно признать: какой опыт, из откровений поддатых подруг на вечеринках? А он продолжал:

– Как справлюсь с любовями-морковями – дело пойдёт, – откровенничал Ширяев. – Расшвыряет мою парочку по разным царствам-государствам. Письма, письма – тамошняя почта работала как часы. Офицерика нашего судьба-злодейка забросила аж в Триполитанию – в это самое время там Италия сшиблась лбами с Турцией, – маленькая, а всё же война.

– Уж эта война, – покивала Вера Ильинична.

Редко, но ей приходилось выбрасывать в помойное ведро испорченный десерт. Соскребать с противня чёрную горелую массу или сырые ошмётки. Жаль потраченного времени, жаль испорченных продуктов – а что поделаешь.

Так же и Создатель в очередной раз соскребёт с земного противня обугленные остатки цивилизации, прокалит на очищающем огне, смоет мощной струёй всемирного потопа. И снова терпеливо и кротко выстелет противень, замешает тесто, вылепит фигурку по образу и подобию.

Вот такие ассоциации приходили на ум Вере Ильиничне, да кто же кухарку послушает?

И начался совместный творческий процесс. Спорили, ругались, мирились десять раз на дню. Придумывались препятствия, хитроумные перипетии, полные опасностей ситуации, которые не давали влюблённым воссоединиться, разбрасывали всё дальше. Ширяев кидал офицера в плен, сажал в сырую земляную яму. Героя ели вши, в тифозном жару он видел усадьбу, метель, рояль и свечи, русую головку… В бреду ловил на пылающем лбу и целовал прохладную ручку.

Вера Ильинична, в свою очередь, похищала девушку и помещала в гарем. Её ведут к султану… Она, как Шахерезада, рассказывает о стране, где ледяные торосы на холодном солнце сверкают, как глыбы рафинада, а снег сыплется манной крупой и сахарной пудрой. Признаётся, что дала клятву верности возлюбленному.

Растроганный султан целует её в лоб: «Ты свободна, дитя моё». Даёт ей в сопровождающего верного эфенди и навьюченного верблюда. И вешает на грудь небольшой, но удивительной чистоты и красоты яхонт – его хватит выкупить любимого из плена и начать новую жизнь, сладкую, как рахат-лукум. Естественно, эфенди оказался не так уж верен и положил глаз и на верблюда, и на белую женщину.

К счастью, через верную служанку ей удалось отправить жениху ящик с прощальным рождественским угощением. Служанка тоже оказалась не шибко верной и сунула нос в ящик, но там оказался всего-то засохший калач с изюмом и цукатами. Откуда ей было знать, что в калаче запечён яхонт? А нашу девицу присмотрел путешествующий владелец лондонского варьете.

Всё имеет конец, невзгоды и мытарства позади. Драгоценная посылка благополучно достигла адресата: ведь европейская почта работала аккуратно, как часы. Жених устроился конторщиком в Нью-Йорке, снял гнёздышко и ждёт свою возлюбленную, уже назначено венчание в русской церковке.

И тут соавторы зашли в тупик: никак не вырисовывался конец, который всему делу венец. Пронзительный, неожиданный, от которого читатели вздрогнут, оцепенеют и ахнут, как ахали подружки Веры Ильиничны над последним самым лакомым куском торта.

– Нашёл! Нашёл единственно верный финал – благодаря вам, Вера Ильинична!

Итак: она в порту, наконец-то сброшены бесстыдные блестящие кафешантанные тряпки. На ней скромное дорожное платье, в руках небольшой саквояж, заранее куплен билет во второй класс. В последнем письме он пылко признавался, как завидует счастливчику-причалу, и кораблю, и каюте, и ступенькам трапа под её ножками, которые увидят и коснутся возлюбленной раньше него.

Грациозная фигурка теряется в пёстрой реке пассажиров. Вот мелькнула шляпка. Взревев и испустив клубы дыма, пароход отчаливает, машут провожающие. И постепенно перед нашими глазами проплывают буквы: «T I T A N I С».

– Благодаря вам, Вера Ильинична, помните, вы про торт рассказывали?

– Не-ет! – вскрикнула Вера Ильинична так громко, что с карниза сорвались сонные голуби и с шумом и хлопаньем брызнули в разные стороны. – Зачем вы так?! Нельзя так! Нужно по-другому.

Допустим, она забежит в кондитерскую угоститься напоследок пудингом – и опоздает на корабль. Роковые буквы проплывают – но без неё, без неё. Или пусть в пудинге окажутся орехи – а на орехи у неё аллергия. И вместо корабля её увозит карета скорой помощи. Какой кульбит совершат сердца читателей! Они уже увидели героиню в ледяной чёрной маслянистой воде среди тонущих и стонущих людей – а вот она на носилках, русая головка мотается: живая, живая!

– Не поменяете конец? Тогда… Тогда никаких вам больше чаёв! Сию минуту положите торт на место. Уходите!

Вот Ширяев надевает у двери башмаки, выпрямляется, красный как рак, тяжело дышит. Сейчас повернётся, хлопнет дверью – навсегда.

– Вера Ильинична, всё не решался… Будьте моей женой.