В тот вечер у Зои открылось кровотечение. На четвёртом месяце беременности. Санрейсом на вертолёте её вывезли с острова Айон, что охраняет Чаунскую губу, в райцентр, город Певек. Беременность спасти не удалось.

Спустя неделю за Зоей выехал муж на новеньком, недавно купленном катере. От острова до города сто двадцать километров по Восточно-Сибирскому морю. Зою выписали, и наскоро – к вечеру обещали шторм. Набрав всего, что необходимо, они погрузились на судно и двинулись в сторону дома.

Между островом, где живут ребята, и Певеком по пути располагаются ещё острова – Большой и Малый Роутан и Ченкуль. Роутаны располагаются ближе к материку, всего в каких-то пяти километрах. Ченкуль же и Айон стоят дальше, почти вплотную друг к другу, и их разделяет небольшой мелководный Ченкульский пролив.

– Папа, мы выезжаем, – коротко бросила Зоя в трубку при выезде и убрала её в карман яркой красной куртки, подаренной мужем.

«И зачем он только взял мне эту пижонскую куртку? Я в ней как светофор, издалека видно!» – проворчала про себя Зоя, но вслух ничего не сказала.

Ребята преодолели уже большую часть пути, когда их настиг шторм, разбушевавшийся ранее прогнозируемого времени. Волны обрушились на лодку, снова и снова захлёстывая борта, словно голодный медведь облизывал яростно добычу, роняя на неё слюни. До родного Айона оставалось совсем ничего, но тут катер сильно захлестнуло и стало понятно, что до дома они не доберутся, а там остались родители и трое маленьких детей.

Муж Валерий повернул на девяносто градусов и рванул из последних моторных сил к берегу Ченкуля, где воткнулся носом почти утонувшей лодки в заплёванную полоску берега. Всё, что он успел схватить, – это чехол с оружием и патронами. Взявшись за руки, супруги выскочили прямо в бушующие пенные волны и медленно выползли из пасти хищника, залитые его слюной с головы до ног.

Но едва они выбрались на берег, как путь им преградил другой хищник – большая белая мамаша с косолапым детёнышем позади. Обрадовавшись нечаянному ужину, большими прыжками она стала сокращать расстояние до людей. Валерий выхватил из чехла ружьё, зарядил и выстрелил в воздух. Малыш закатился под мать.

Осторожными шагами медведи отошли было, но не отступились от добычи. Не спуская с них глаз, Валера и Зоя медленно попятились в сторону берега и шли так некоторое время, пока не уткнулись спинами в мягкий песчаный обрыв, окружавший небольшой остров по всему периметру. Так же пятясь, они заползли в случайную берлогу, коих тут немерено, и там затихли.

Ченкуль можно назвать роддомом белых медведей. Длина его – около шести-семи, ширина – местами чуть более километра. С первыми снегами самки приходят сюда, окапываются, прячась в уступах обрыва, где по зиме щенятся, откармливают своих детёнышей и выводят их на свет божий весной.

…А дома в этот момент волновались родители. Уже четыре часа прошло с момента отплытия, а детей всё нет и нет. Обрывали провода, звонили в город, но все гудки и слова – как в пустоту.

Супруги сидели, прижавшись друг к другу, и тряслись от холода и страха. Пытались развести костёр, но простые намокшие спички никак не хотели гореть. Охотничьи же канули в небытие вместе с катером. В отчаянии Зоя вырвала из осыпающейся стены полузасохшие корни кустарников и стала тереть их друг о друга, подложив между ними сухой травы, заботливо припасённой когда-то медведицей, но и они не хотели ни тлеть, ни дымиться, ни давать искры.

Медведица тем временем подбиралась к берлоге. Выстрелом удалось отогнать её опять, и некоторое время стояла тишина. А потом новое наступление, и уже другая медведица подошла с двумя медвежатами. И снова выстрел. От этих звуков Зоя вздрагивала и начинала рыдать в голос:

– Мамочки! Папочки!

– Шторм разгулялся не на шутку! – кричали в трубку из диспетчерской МЧС. – Как успокоится, сразу начнём поиски! Не переживайте! Найдём!

Дети забились в одну комнату и не шумели. Они чувствовали тревогу взрослых. Самый младший, годовалый, плакал и никак не мог уснуть без мамы. Хоть он уже и лопал всё подряд, но без мемки уснуть не мог («мем» – грудь. – чук.).

Старая мать сидела у окна. Старый отец встал, надел дождевик и вышел на улицу. Он прошагал сначала по дощатому настилу, служащему одновременно и тротуаром, и телогрейкой для отопительных труб. Затем, спрыгнув с высокого тротуара, похожего на длинный короб, выбрался к морю и двинулся вдоль воды в сторону Ченкульского пролива.

Волны грузно кидали на песок огромные морские сети, обдавая старика противной моросью, но не доставали до него. Грозно рыча, возвращали они пустые сети в море, чтобы немного погодя опять закинуть их на берег и вновь попытать удачу. Периодически старик вздрагивал и оборачивался вокруг себя. Ему казалось, что кто-то стреляет. Но кто может охотиться в такую погоду? Собак и тех запустили в подъезды. Жалко животину. Да и те даром хлеб не едят. Гоняют из села белых медведей. В последнее время уж больно часто они стали захаживать в сёла, совершенно не стесняясь белых полярных ночей, бродили вдоль сонных домов, шарили по помойкам и искали, чем или кем поживиться.

Дойдя до кромки, откуда виден берег соседнего острова, отец долго кричал в его сторону, и крик его подхватывал ветер и бил о шипящие волны, о свинцовое море, а что оставалось – швырял на соседнюю землю.
– Вале-ера-а-а! Зо-оя-а-а! Вале-ера-а-а! Зо-оя-а-а!

Но в ответ лишь грохот волн, похожий на выстрелы.

«Почему я пришёл сюда, старый дурак?» – негодовал про себя отец и, потоптавшись некоторое время, быстрым шагом вернулся в посёлок и снова позвонил в службу спасения. Но в ответ одно и то же, страшное и неумолимое, как выстрел в самое сердце родителя: море волнуется, выезд невозможен, поиски начнутся через три дня.

– Папа! Папочка! – вскочила вдруг Зоя.

– Что ты всё «папочка» да «мамочка»! – проворчал уставший Валера. Глаза его слипались, голова клонилась на грудь.

Валера – русский парень. Давным-давно, когда он был ребёнком, его мать при распределении отправили работать на Айон, маленький остров с населением чуть более двухсот человек, откуда вскорости она хотела сбежать. Но со временем мечты её изменились, Север накрепко врос в сердце русской женщины и её сына. Возвратившись из армии, Валера влюбился в дерзкую местную чукчанку – высокую, худощавую, смуглую, скуластую, с большими карими глазами и пухлыми губами. С нею он построил крепкую надёжную семью.

– Я слышала его крик! Вон оттуда! – всхлипывая, закричала Зоя. – С той стороны! Пожалуйста, выйдем, выйдем на берег, вдруг он нас ищет!

– Раньше трёх дней нас никто не найдёт. Не знаю, хватит ли патронов на все дни…

Кряхтя он поднялся и обнял заплаканную жену.

– Не бойся, зая, мы выживем. Пошли на берег, пошли.

Они крепко схватились за руки, как давно не держались, и, похлюпывая отяжелевшими от влаги сапогами, двинули к берегу. Постояв некоторое время у стихающего моря и послушав крик беспокойных чаек, поднялись на остров и, побродив по нему немного, нашли родник и утолили жажду.

Глубоко за полночь дети уснули наконец тяжёлым беспокойным сном. Младший всё время стонал:

– Мем… мем…

Дед наблюдал, как постаревшая, но всё ещё красивая его жена пыталась отвлечь себя вязанием, но нитка не шла, путалась, слетала со спиц и рвалась. Тихо ругаясь, она снова и снова хватала нити и связывала в узелки. На щеках её блестели между морщин редкие заблудившиеся слёзы.

Не выдержав зрелища, старик встал, собрал рюкзак и вышел, аккуратно прикрыв за собой двери. Жена не препятствовала мужу, она глубоко ему доверяла. Отложив вязание, просто встала у окна. Старик шёл к морю.

…Найдя возле берлоги сухой плавник, Зоя и Валера вновь и вновь крутили палочки. Потом по очереди дремали. Один дремлет, другой сидит у порога и редкими выстрелами отгоняет совсем уж потерявших страх медведей. Ночь сменил день, день – ночь, и непонятно уже было, сколько кругов по небу сделало солнце. За это время спички подсохли и, о чудо, загорелись. Так супруги добыли огонь. И вместе шли сквозь страх и слёзы, сквозь день и ночь.

– Есть хочется, – шептала Зоя, а Валера обнимал свою ослабевшую жену и качал как малое дитя.

Потом решительно поднял её и повёл на берег.

– Пошли хоть чаек добудем.

…Старик снова пришёл на берег и снова, чуть прищурившись, глянул на Ченкуль. Затем развёл костёр и долго смотрел на его длинные языки. И тут грянул глухой выстрел. Там, на той стороне. Выстрелил, снова выстрелил и смолк.

– Дочка! Доченька! – взвился отец.

Слепое солнце моргнуло в небе и снова скрылось за тучами. Прищурившись, старик проследил за косым его лучом и посмотрел вдаль. На том берегу еле заметная струйка дыма упрямой змейкой вилась к небу и затем растворялась в его серых объятиях. И что-то красное метнулось на берегу.

Отец сложил дрожащие ладони рупором и закричал:

– Дочка! Доченька!

В ответ глухо ухнул выстрел.

Как бежал к дому, как переполошил всех собак в подъезде и выгнал их на улицу – старик, наверно, и не вспомнит. Помнит только, как выдохнул в трубку:

– Живы… они живы… срочно отправляйте вертолёт!

– Сорок восемь патронов настреляли, – рассматривая пустые гильзы, валяющиеся то тут, то там, тихо произнёс Валера. – Сорок восемь патронов.

– А сколько было? – отщипывая поджарившееся мясо от крылышка, спросила Зоя. Понюхав его, она отложила мясо в сторону. Муж тоже не прикоснулся к еде.

– Пятьдесят, – и немного помолчав, добавил: – Два я оставил для нас с тобой.

Они молча смотрели на худой свой костёр, собранный из плавника и сухой травы, и молчали об одном: дома старики, дома дети. У Зои болела налившаяся молоком грудь. Но сил цедить не осталось. К тому же всё время надо быть настороже. Медведи становились всё наглее и всё многочисленнее. И, казалось, слетались, как мухи, со всего острова на грядущий пир.

Голодные муж и жена обнялись и, прижавшись спинами к торфяной стене, стали ждать смерти. Сотни её глаз смотрели на них со всех сторон. В какой-то момент им стало казаться, что даже с воздушных пушистых облаков смотрят на них голодные белые звери.

Но тут налетел ветер, и мишки стали расползаться, разбегаться во все стороны, как на небе, так и на земле.

Ветер налетел даже на море, и гладь его, едва только успокоившаяся после недавней неудачной охоты, вздыбилась и пошла мелкой дрожащей рябью далеко в море, словно косолапый трусливо убегал куда-то вдаль, подальше от земли.

Валера с Зоей поднялись, вышли из берлоги и в недоумении осмотрелись. Потом вскарабкались по обрыву наверх, на столешницу почти абсолютно плоского острова, и увидели плавно приземлявшийся вертолёт. Он сел, маленький яростный спаситель, и из него высыпали люди с чемоданчиками, носилками и бог знает с чем ещё. Люди бежали к ним, а Зоя с Валерой стояли обнявшись, и слёзы ручьём бежали по их пыльным щекам, оставляя светлые полосы.

– Честно говоря, – закричал второй спасатель, – мы боялись, что спасать уже некого! Но батька ваш, как сумасшедший, оборвал нам все линии и провода! Куртка, говорит, красная куртка мечется на берегу! Честно, ну не верили мы ему, не верили! Ну как за три с лишним километра можно что-нибудь увидеть? А ведь увидел, старый чёрт, – похлопывая слегонца по рукавам красной куртки Зои, улыбнулся он. – Увидел!

– Эти три дня для нас прошли как сущий ад! – продолжил третий. – И помочь хочется, и не знаешь как! Море какое злое стояло, просто не подступиться!

– Сорок восемь патронов, – шёпотом проговорил Валера.

– Что?! – наклонились к нему эмчеэсовцы.