Раиса родила дочь Людку довольно поздно. К тому времени ей уже стукнуло сорок пять. До этого она и замуж-то ни разу не ходила. Уж больно мать у неё была строгих нравов, с такой особо не поспоришь. И не то чтобы в деревне не нашлось для Раисы ухажёра – приезжали свататься и из соседних сёл, и даже из рабочего посёлка Ковылинка. А это, почитай, километров тридцать от их деревни. Только тётка Нюша всем давала от ворот поворот. Этот у неё выпивает, тот когда-то своровал у соседа не то гуся, не то курицу, у третьего семейка сплошь все оторви да брось, наплачешься с ним.

Так и осталась бы Раиса вековухой, если бы не свёл её случай с Петром. Впрочем, по большому счёту в её жизни ничего не изменилось. Она так и продолжала жить со старой матерью. Только уже носила в себе Людку.

А когда пузо полезло на нос, тётка Нюша чуть с ума не сошла. Где ж это видано, чтобы баба в таких годах да забеременела, это какой позор на всю деревню! Уж как она дочь костерила, как она её только не представляла. Хорошо, что это безобразие со скандалами творилось у них в доме, а не на людях. Хоть на это у тётки Нюши ума хватило.

– Прежде чем ноги-то раздвигать, лучше подумала бы, что в деревне скажут! – упрекала мать. – Как мне теперь на люди-то показываться?

– Плевать я хотела на их мнения. Буду рожать. Всё, точка, – отрезала Раиса.

И мать, видя, что дочь не переубедить, да уже и поздно, отступила. А уж когда родилась Людка, смирилась окончательно. Даже стала проявлять интерес к внучке, на что Раиса уже и не надеялась.

К тому времени и самые говорливые бабы в деревне языки прикусили: насплетничались, пока Раиса всем назло гордо носила пузо, да на том и угомонились. Так появилась в их деревне ещё одна живая душа.

Пётр слыл в деревне закоренелым холостяком и так же, как Раиса, проживал с престарелой матерью. Тётка Марфа тоже не отличалась смиренным характером, хоть и считалась монашкой – всю сознательную жизнь ходила читать над покойниками Псалтирь. Всем ведь хочется, чтобы умершие родные не куда-нибудь попали на том свете, а прямо к Богу.

Наверное, из-за неё Пётр и не женился. Кто ж захочет связывать свою судьбу с человеком, который во всём угождает матери, к тому же до безрассудства богомольной?

Пётр был мужичок тихий, как бы слегка пришибленный валенком, зато дюже хозяйственный. Дня не проходило, чтобы он с работы чего-нибудь не принёс. То припрёт в старой обтёрханной сумке, в которую мать клала ему узелок с едой, несколько новеньких кирпичей со стройки, то под мышкой принесёт парочку дощечек, связанных между собой верёвочкой. О таких людях в народе говорят: «У хорошего хозяина и соломинка пригодится». Он и в выходные не сидел без дела, всегда что-нибудь пристраивал к и без того большому дому. А то брал велосипед и уезжал в далёкий лес, откуда возвращался пешком, везя привязанное к раме брёвнышко, дубовое ли, сосновое…

Пётр с Раисой проживали на соседних улицах, а работали в одной организации. Вместе ездили в грузовой машине на работу, вместе возвращались. Водитель ссаживал их в ближайшем к дому проулке и уезжал. То, что оба одиноки и жили с матерями, с которыми жизнь не сахар, – их, очевидно, и сблизило. Каждодневный путь туда и обратно в конце концов закончился тем, чем и должен был.

Как-то после майских праздников, когда выдали им не только зарплату, но ещё и премию, Пётр, стесняясь, предложил Раисе выпить немного вина – как бы обмыть это дело. И та охотно согласилась. Они уединились в кустах цветущей сирени, где между ними всё и случилось.

Односельчане, конечно, предполагали, с кем Раиса могла переспать. Но полной уверенности не было. Не зря же бабы во время её беременности с подозрением смотрели на своих мужей. А сколько было скандалов в семьях! И лишь после того, как Людке исполнилось три годика и Пётр открыто явился на день её рождения с большой куклой, как принцесса разодетой в богатые одежды, бабы с облегчением выдохнули.

К тому времени престарелая Марфа слегла, и за ней требовался присмотр. Она хоть и приходилась Петру родной матерью, но всё-таки женщина, и приглядывать за ней должна была женщина. Купать, обстирывать, переворачивать и смазывать лечебными мазями жёлтое высохшее тело. А мужик – он и есть мужик. Кто-то видел в этом причину «легализации» их связи. А кто-то говорил, что вроде бы тётка Марфа примирилась с тем, что её сынок связался с непутёвой Раиской, и даже обрадовалась, что у неё объявилась внучка, и перед смертью захотела на неё взглянуть.

Как бы там ни было, с той поры Раиса стала часто бывать в доме Петра, отца своей дочери. Тётка Марфа померла через год от неизлечимой болезни.

Время шло, Людка взрослела. И хотя росточком она удалась в отцовскую родню – мелкая, – умом, однако, была не обделена. Поступила в торговый техникум. Постаревшие «молодые» продолжали жить раздельно. Раиса разрывалась между Петром и своенравной матерью. Та хоть и смирилась с ситуацией, но не настолько, чтобы дочь дневала и ночевала в чужом доме. До самой своей смерти тётка Нюша к Петру в гости не зашла и продолжала время от времени обзывать Раису всякими нелестными словами.

Она была уже совсем старенькой. Всё больше бездумно сидела на постели, лишь изредка выползала на крылечко подышать свежим воздухом.

Однажды, когда Людка в очередной раз приехала на выходные из областного центра, а Раиса находилась у Петра, баба Нюша вдруг позвала её к себе за шторку. Она уже была совсем немощная и еле говорила.

– Людк… ты прости меня, дуру, – слабым голосом повинилась она.

– За что, бабань? – спросила внучка, присев к ней на кровать.

– Не хотела я тебя… Всё мать твою донимала… чтобы сделала она аборт. А оно вон как вышло… Одна ты теперь для меня свет в окошке… – и заплакала, кусая сухие губы.

– Не надо, бабань, не плачь, – тихо попросила Людка. – Я на тебя не в обиде.

Баба Нюша нащупала Людкину руку – она уже толком не видела – и бессильно сжала. Чёрствая огрубевшая за годы работы широкая ладонь старухи была ледяной. Внучка хотела было пожалеть бабушку, но, взглянув на неё, поняла, что та уже не услышит.