– Максим Викторович…
– Ой, просто Максим. Хотя Максимом Викторовичем меня называют с двадцати пяти лет.

– Максим, в преддверии юбилея невозможно не выразить восхищения вами и вашим творчеством – сколько всего вы сыграли!
– Я ещё ничего не сыграл. Скажу больше – недавно Николай (Н. Коренев. – Ред.), мой продюсер и директор, издал полное собрание всех спектаклей и других творческих работ, уникальную книгу-альбом. Большой двухтомный труд о моём творчестве. Это для меня сюрприз. Я сам никогда бы не осмелился писать книгу о своём творчестве. Мне кажется, это не скромно. Хотя, думаю, получится интересный подарок для моего зрителя… А вчера ехал в такси, и водитель мне говорит: «Максим Викторович, а ведь я вырос на ваших фильмах!» Вот мерзавец! (Смеётся.)

– Сколько же ему лет?
– Выглядит он хуже меня, но при этом заявил: «А ведь я моложе вас». И мне после этого ещё пришлось с ним ехать. (Смеётся.) Я никогда не участвовал в гонке за моложавую внешность. Мужчинам вообще, мне кажется, странно озираться на зеркало: «О боже, как я выгляжу!» Это немножко неправильно.

– Сейчас вы выступаете в новой для себя роли – мастера курса в Щукинском институте. Когда вы поступали в «Щуку», могли предположить, что сами возглавите мастерскую?
– Нет. Честно скажу, из того, что произошло в моей жизни, я и пяти процентов не мог предположить. Единственное, что знал точно, – я стану артистом. Это да. Помню своё поступление – меня буквально сразила энергия молодых людей, которые учились в «Щуке». Я вообще очень счастливый человек. До определённого возраста не замечал, что на свете существуют мерзость, гадость, зависть и так далее. Жил в абсолютной любви, в обожании мамы, бабушки, друзей. Я не помню зла! Его не было в моём мире. До появления интернета вообще ничего этого не знал. А теперь, когда открываешь страницу и наблюдаешь поток невежества и хамства, думаешь – зачем же вы так? Подождите, люди, это неправильно!..

– Раз уж речь зашла о всемирной сети. Один из способов прославиться сегодня – это соцсети, о которых вы как-то сказали: «Уничтожение личности в соцсетях можно сравнить с убийством человека». А как вы относитесь к людям, которые прославились в интернете?
– А работать они не пробовали? Я вот с четырнадцати лет работаю. Для меня труд – это основа. Так что я не совсем понимаю профессию «блогер». Разве это профессия? Не совсем понимаю всякие психологические курсы. Моя мама знаете как депрессию переживала? У неё, естественно, были свои женские проблемы. Так в этот момент мама двигала мебель! В нашей одной комнате, на девятнадцати квадратных метрах, где мы жили вчетвером с пианино и собакой. Мама просто начинала двигать мебель – и всё! Как одна актриса сказала: «Плохое настроение? Сделайте клизму – у вас газы». (Смеётся.)

– Максим, а если представить ситуацию, когда вам очень плохо и нужна психологическая поддержка, как вы справляетесь?
– Мне проще. Потому что у меня есть возможность всё это выплёскивать в работе. Когда мамы не стало, на следующий день после траурных мероприятий у меня была запись в студии. Я стоял перед огромной аудиторией и оркестром, мы записывали очередной выпуск «Трёх аккордов». И я должен был исполнять песню «Мурка». Никто не знал, что со мной происходило. И слава богу, мне это не нужно. Я сам пытался со всем справиться. И единственное, что меня вытащило, – это восемь дублей записи песни. Оркестр играл всё громче и громче, я всё громче и громче пел. И вот это меня спасло. Мне повезло – у меня не бывает депрессии. Почему? Потому что есть возможность всё это нести в творчество.

– Поговорим о вашей работе в Сочинской филармонии. Можно ли сказать по прошествии четырёх лет, что вы чувствуете себя в своей тарелке в административной должности?
– Я очень люблю Сочи, несмотря на то что москвич. Заступив на должность, был окрылён, вдохновлён, к тому же мне особенно нравится такой жанр, как музыкальный театр. Но я, конечно, столкнулся с огромным количеством препятствий. Понимаете, так, как в Москве, люди нигде не живут. Я имею в виду ритм жизни. Он у москвичей особый, даже в Питере всё иначе. В Москве люди быстрее соображают. А в Сочи все степенные, нарзаном упоённые, солнцем опалённые, и всё так неспешно… Трудно. Но я всё равно это люблю. Я был бы не я, если бы сдался! Я так не умею, поскольку перфекционист. И сделал очень многое, хотя приходилось всё буквально выбивать. Театр был не то чтобы заброшен, но к нему относились снисходительно. Я сделал потрясающий занавес, сделал зрительный зал, сейчас добиваюсь, чтобы установили фонтан на площади. У меня работы много. Она, конечно, не художественная, потому что мне всё-таки хочется больше заниматься творческой деятельностью, а не административной. Но прекрасно понимаю: если не я, то кто?

– Максим, бесконечные съёмки, гастроли, спектакли… Когда вы начнёте беречь себя?
– Я не понимаю, что значит «беречь себя». Понимаю, когда мне говорят: «Я буду тебя беречь». Но не в том смысле «беречь», чтобы посылать каждое утро какую-нибудь идиотскую открытку. Я ненавижу телефон.

– Как долго вы без него можете обходиться?
– Ух, нет телефона – и слава богу! Не было бы их – жить стало бы лучше. Я вообще не очень болтливый, ненавижу долго говорить по телефону. Эти бесконечные сообщения и открытки – невозможно! Только отбрехались от Нового года – наступило Рождество. Прошло Рождество – оп, старый Новый год, потом 23 Февраля, 8 Марта. Это какая-то пытка!.. (Смеётся.) А я же человек воспитанный, отвечаю на поздравления. Но 8 Марта я вообще не люблю, потому что в этот день умер мой брат.

– Да, у вас ушли брат и родители…
– Когда уходят родители, что исчезает? Защита. Я жил, и смерть была где-то там, она меня не касалась. И вдруг не стало мамы, и тут я почувствовал, что исчезла стена. Я приезжаю на кладбище, стою и не могу сказать: «Мама, ты там?» Нет. Мама сейчас везде. Например, вечером я буду ехать домой и говорить: «Мама, спасибо тебе большое». А проезжая мимо церкви, скажу: «Боженька, спасибо Тебе!» В общем, мама во всём.

– Максим, раз уж зашёл разговор о Боге. Вы объездили всю планету…
– Я ещё не был в Новой Зеландии, у меня есть незакрытый гештальт. И в Африке не был.

– Какие храмы России и мира поразили вас больше всего?
– Конечно, Валаам. Я ездил туда тридцать лет назад. Ещё – Соловки. И, конечно, Иерусалим, храм Гроба Господня. Идёшь по древнему городу – вокруг базар, торговцы, и вдруг открывается невероятный мир. Потрясающая энергия, мощь. Ещё упомяну Золотое кольцо России. Слава богу, храмы там сейчас восстанавливаются. А вообще, первая церковь в моей жизни – это храм на Новослободской, где меня крестили в двенадцать лет, потому что я сам к этому пришёл. Понимаете, я ведь ещё из той страны, советской. Для меня праздник Пасхи был вроде сказки – нечто невероятное, волшебное и загадочное. Когда мама пекла куличи, начиналось чудо. Никто мне ничего не объяснял, все просто встречали праздник. А потом я пошёл в храм и сидел там, слушал, смотрел… И вот однажды сказал: «Мамочка, давай меня покрестим». Вот так это было.

– Вы играете в спектакле «Роман» Театра Российской армии, который поставил Александр Лазарев по роману «Мастер и Маргарита».
– Сан Саныч (А. Лазарев-мл. – Ред.) – прекрасный человек! Не знаю, каким тихим вечером он придумал, что я должен играть Понтия Пилата. Это даже представить невозможно. Вот я уж себе точно такого не представлял. Но он заложил в меня смысл, и всё осуществилось. А ведь репетиций было не так много. Однако, думаю, мы раскрыли смысл, заложенный Булгаковым.

– Максим, знаю, вы занимаетесь благотворительностью, но не любите об этом рассказывать.
– А зачем? Чтобы показать, какой я хороший?

– Все и так знают, что вы хороший.
– Зачем про это рассказывать? Если нужно рассказывать о немощи старика, о слезах матери или больного ребёнка, если вам нужно что-либо по этому поводу объяснять – то я не знаю… Слёзы матери равносильны землетрясению. Нельзя проходить мимо несчастья – ну невозможно! А по поводу того, что делаю, – я не веду статистику. Есть малыши, которым помогаю, есть мои студенты, которых нужно поддерживать, есть детишки, которые лежат в онкоцентрах… Как могло произойти, что у одиннадцатилетнего ребёнка онкология? Я не могу оставаться равнодушным, я к этому подключаюсь… Приезжаю в госпитали к ребятам – они мне в сыновья годятся. Парень лежит после операции, оторваны руки и ноги… Его уже везли как груз-200, товарищи собирали деньги на похороны, и вдруг он оказался жив! И вот в палате лежит он, а рядом жена, на подоконнике спит малыш-грудничок, ещё сидит двухлетний ребёнок. И женщина счастлива оттого, что он жив! Хотя ни рук, ни ног. А вы говорите – я помогаю… Да что там моя помощь по сравнению с подвигом наших ребят и их жён! Я только думаю: Господи, что бы мне для них сделать? Врачи говорят: вы просто к ним приходите. Но какой же это с моей стороны труд? Вы шахтёров спросите про труд!

– Расскажите, пожалуйста, что смотрит, читает, куда ходит Максим Аверин?
– Я сейчас в таком режиме существую – приезжаю домой ночью и смотрю всё. Я благодарный зритель – досматриваю фильм до конца, даже убедившись, что это полная ерунда. Дочитать книгу мне тоже нужно до конца. Ещё я стараюсь как можно больше смотреть. Когда у меня на гастролях выдаётся выходной день, иду в театры, на выставки. Всё это я обожаю. Недавно у «Ленкома» были гастроли в Питере, мне выпал выходной, и я отправился в Русский музей, посмотрел выставку русского авангарда. Для меня многое открылось. А вечером пошёл в Театр имени Комиссаржевской и посмотрел замечательный спектакль «Барон Мюнхгаузен». С огромной радостью потом заглянул к артистам за кулисы, потому что меня это впечатлило. А во время отпуска посмотрел потрясающий моноспектакль Иры Горбачёвой – какая энергия! Сходил на рок-концерт Дианы Арбениной… Я люблю смотреть, и мне надо смотреть, потому что в этот момент ты учишься, получаешь возможность «воровать» как художник. Ведь вариться в собственном бульоне мне не очень интересно.

– Не могу не спросить о сериале «Склифосовский». Как вы существуете с вашим персонажем такое длительное время?
– (Улыбается.) Если за столько лет люди смогли поверить в реальность вымышленного персонажа, то, думаю, границы между мной и им уже стёрты.

– Зритель действительно отождествляет вас с персонажем.
– Главное, чтобы вместе с ним не хоронили! (Смеётся.)

– Максим, знаю, вы положительно относитесь к экспериментам в искусстве, достаточно вспомнить спектакль «Ричард III», где вы исполняли три роли, в том числе женскую.
– Это было двадцать лет назад. Так себе эксперимент. Если мне режиссёр говорит, что нужно произнести матерное слово или раздеться, то я сначала жду от него объяснений, для чего это нужно. Если просто так – тогда отказываюсь. С матерным словом, кстати, проще играть, оно хлёсткое и ёмкое. Однако какова цель его использования? Чтобы удивить, раззадорить публику? А без него сможешь? Если можешь, тогда и обходись без мата. То же самое с раздеванием на сцене. Если можно без этого, то лучше избегать. Между прочим, голое тело на сцене смотрится отвратительно. И вообще, раздеваться – чтобы что? Я ведь много раздевался на сцене и в кино. Можно ли было обойтись без этого? Можно. И значит, это не нужно.

– Максим, вы пишете стихи. Недаром народная мудрость гласит: талантливый человек талантлив во всём.
– Сейчас выходят сразу две книги – это фотоальбом и полное собрание моих спектаклей и творческих работ. Но сразу предупреждаю: я к этому не прикладывал руку. Это подарки моих друзей. Ведь я абсолютно непоследователен, ничего не собираю и не храню. Пишу что-нибудь – и это где-то валяется, потом находится, и сам удивляюсь: неужели я это написал? А вот мой директор собирает фотографии и ведёт архивы. Он решил всё систематизировать и выпустить эксклюзивное двухтомное издание о моём творчестве. Я ему сказал: «Коль, двухтомник – как-то не скромно». Потому что я всё ещё подающий надежды, понимаете?.. А другой друг решил составить книжку моих стихов. И организовал фотосессию. А у меня ещё ни разу не было такого, чтобы я пришёл, сел – «Это моя рабочая сторона, это нерабочая». (Смеётся.) Мне некогда было думать о рабочих сторонах, я просто работал. И уж точно у меня не возникала мысль «оставить своё наследие будущим поколениям». Ерунда всё это. И сейчас мне дико неловко и страшно. Потому что и так плюют в спину, а тут ещё эти книжки… Скажут – совсем обалдел! А я к этому не имею отношения, даже не смотрел вёрстку. Что касается стихов… Это зарифмованные мысли. Я ведь не считаю себя поэтом. Поэт – это профессия. Могу год ничего не писать, а потом раз – и вдруг открывается какой-то шлюз, и вот оно течёт, течёт, и я начинаю рифмовать. Иногда самому нравится, а иногда перечитываю и думаю: какая ерунда! Какой ужас! И потом, я же в профессии имею дело со словом. Когда ты читал Пушкина, становится трудно назвать своё творчество стихами. Я их называю «стихульки». Вообще, несмотря на то что я произвожу впечатление самоуверенного человека, я абсолютно неуверенный человек. Я уверенный – там (показывает на сцену). Там мой лучший ракурс. Там я счастлив, там я любим, там могу реализовать все свои мысли и переживания.

– В завершение разговора хочу вернуться к вашему юбилею.
– Если бы не эти люди, которые говорят: «Тебе в этом году пятьдесят, надо готовиться», – я бы и не думал о дате. Мне, наоборот, мешают такие мысли. Да что я сделал? Я ещё ничего не сделал! Нет ничего хуже, чем серьёзно относиться к себе. «Ах, если бы вы знали, сколько отдано людям! Сцене отдал всё сполна!..» И всё – дальше некролог. Если бы не друзья, я бы никогда в жизни ничего не накопил, не купил бы квартиру, ничего не посадил. Никогда не задумывался о том, как жить. Цель была одна – профессия. Жил нараспашку и оголтело. Но, понятное дело, когда тебе пятьдесят, ты уже форточку прикрываешь – задувает. Ну и ничего. Есть сцена, есть профессия, есть работа. Когда я иду туда (показывает на сцену), то получаю от этого счастье, меня это реабилитирует. И если я утром умру, то к вечеру очнусь, потому что мне надо выходить на сцену.