Замуж я вышла довольно рано, в 24, по любви. Всё было хорошо у нас с Глебом, только одно омрачало жизнь: мне никак не удавалось выносить ребёнка. Беременности протекали замечательно. И внезапно, на ровном месте, самопроизвольное прерывание. Всегда на одном сроке: 16 недель. Это число стало для меня зловещим: если я его видела хотя бы на табличке, обозначающей номер дома, – зажмуривалась и старалась поскорее пройти мимо. Никогда не садилась в 16-й автобус или в такси, если в его номере были эти страшные цифры.

Наконец врач, которая вела все мои беременности, сказала:

– Если не выносите эту, шансов, скорее всего, больше не будет. Надо заранее лечь на сохранение, даже при полном благополучии.

Сыночек родился намного раньше срока, слабеньким. Принесли мне его только на четвёртые сутки. И почти сразу отправили нас в детскую больницу на доращивание. Сказали, выпишут, как только он окрепнет немного и наберёт вес.

Палата была на двоих: две взрослые кровати и две детские. Вторая женщина тоже с новорождённым мальчиком. Да и не женщина, а девчонка совсем, сама ещё ребёнок. Эта молоденькая мамочка сказала, что они ненадолго, у малыша просто сердечко немножко шумит. Так, перестраховываются. Чуть-чуть подержат, обследуют и выпустят.

А на следующий день вдруг ушла куда-то, долго её не было. Вернулась хмурая, сердитая даже, губы закушены. Собрала свои вещи и испарилась. Без ребёнка. Медсестра потом зашла, бутылочка со смесью в руке. Подгузник маленькому поменяла и из бутылочки стала кормить. А на мои недоуменные вопросы объяснила, что бросила эта девчонка дитя, отказную написала. Она ещё школьница, кто отец мальчика – не признаётся. Вот её родители и надавили: куда тебе ребёнок, это не игрушка. Взрослая будешь, замуж выйдешь, тогда и заводи детей. А этого государство вырастит. И не выдержала девочка. Да много ли она понимает в таком-то возрасте…

Как же мне его жалко было, мальчишечку этого! Только жить начинает, а уже с предательством столкнулся.

Я всё смотрела на него, и такое желание возникло забрать его к нам! Пускай с моим Боренькой вместе растут. Сыночка мы давно договорились Борисом назвать. В честь Глебова деда.

Позвонила, всё объяснила. Муж и не против, сказал – заберём, если получится. Здоровеньких малышей обычно быстро усыновляют.

А тут мой Боренька есть захотел. Только я его покормила да сцеживаться собралась, как второй малыш проснулся, тоже есть требует. А у меня молока много, Боренька совсем помалу ел. Взяла да и покормила маленького.

Медсестра пришла с бутылочкой, а малыш уже спит вовсю, сытенький. Я сказала, что уже покормила. Сестра ругалась – нельзя, мол. Несовместимостью пугала, а я говорю: а как же раньше кормилицы чужих деток выкармливали? Пришёл врач, велел понаблюдать. Да всё у маленького хорошо. И мне его кормить разрешили. Неофициально. Врач сказал, что грудное молоко уж точно не хуже смеси.

Так и кормила двоих. Да только совсем недолго. Потому что мой Боренька не выжил. Утром как-то показалось мне, что он странно дышит. И носогубный треугольник вроде бы синюшный. Схватила, побежала на пост. А медсестра только глянула на него, из рук у меня выхватила и убежала с Боренькой. Потом я уже узнала, что в реанимацию. Да только и там помочь не смогли…

Забрали у меня Бореньку, я в палату вернулась, а там малыш проснулся, плачет. Помыла его немножко, подгузник поменяла, покормила. А сама всё о сыночке думаю.

А потом, когда я маленького уже два раза успела покормить-переодеть, пришёл доктор. Говорит, муж вас ждёт внизу, выписываем. И объяснил почему.

Дальше я уже плохо помню. Отрывками. То мне грудь перетягивают, чтобы молоко ушло, то коробочка нарядная, а в ней кукла лежит, младенец. Все говорят, что это Бореньку хоронят, а я не верю. Потому что Боренька там, в больнице, остался совсем один. И меня почему-то к нему не пускают. Наверное, опять попал в реанимацию. А зачем про куклу в коробочке говорят «Боренька», непонятно. И плачут ещё. И я всех умоляла, чтобы меня пустили к сыночку. Мне ведь плохо без него, а ему без меня.

Не знаю, какими путями действовал Глеб, но малыша мы усыновили. И тоже назвали Борисом. Это уже позже, когда пришла в себя и приняла смерть нашего Бореньки, муж мне как-то сказал, грустно усмехнувшись, что деньги многое решают.

Мы были счастливы, что малыш с нами. Боренька рос и радовался жизни. Только моя мама однажды сказала:

– Хороший мальчик. Но страшно немного, всё-таки чужие гены.

Впрочем, она тоже быстро стала считать Бореньку своим и даже полюбила. Так что мы дружно жили втроём. А мама очень помогала и проводила с внуком много времени. У неё, кроме нас, и нет никого: папа рано ушёл, а других детей у них не случилось.

Боренька радовал: ласковый, весёлый, здоровый. И говорить рано начал, такой смышлёный! Единственное, что меня немного настораживало, – его странная реакция на сказки или происшествия в жизни. Он никогда не сочувствовал тем, кто попал в беду. Ну ладно, когда в сказках: теремок развалился, или Колобка съела лиса. Только смеётся. Я думала: мал ещё. Объяснять старалась, что вот, беда какая, жалко. Смотрит на меня с недоумением, и всё.

Когда стал постарше, уже года в четыре, я забеспокоилась. Собачка наша, Жужка, которую он очень любил, занозила лапу и плакала, пока Глеб не вытащил занозу, а Боря только смотрел с любопытством. Я бы в детстве в такой ситуации рыдала вместе с собакой, а он и не подумал пожалеть! И бабочку раз увидел, которой кто-то крылышки потрепал, и она беспомощно крутилась на земле, тоже разглядывал и веселился, мол, как смешно она вертится. Да и другие подобные случаи. И сколько я ни пыталась взывать к его сочувствию, объяснять, что жалко, – нет. Даже не понимает, как это – пожалеть. Сам не будет вред причинять, но и не посочувствует.

Вот тогда я и вспомнила про чужие гены. Может, эта бесчувственность передаётся по наследству? У нас в роду таких точно не было.

А серьёзно я задумалась, когда однажды заболела. Сыночку тогда уже исполнилось пять. Мама и Глеб были на работе, а у меня температура. И Боря тоже засопливился немного, решили дома оставить, чтобы не расхворался, не водили в садик. Муж с утра ему наказал, что, мол, мама плохо себя чувствует, ты за ней поухаживай. Ты большой уже, справишься. Я покормила его завтраком, а сама легла. Боря играл своими машинками, но часто ко мне подходил. То мокрое полотенце на голове поменяет, то градусник под мышку сунет, то попить принесёт, даже чай сам делал. И я понимала: всё это не из сочувствия, а из интереса. Чай он сам впервые готовил, и полотенце мочить и отжимать тоже папа только сегодня научил. Это для него игра такая весёлая, в доктора.

Но тут же и сомневаюсь: наверное, зря себя накручиваю, он просто маленький, не понимает. А вспомню себя или знакомых ребятишек: нет, другие дети умеют в таком возрасте сочувствовать и жалеть. Только не Боря. Откуда в нём это?

И не зря я боялась чужих генов. Вскоре к нам пришла настоящая беда: мой любимый, мой родненький, самый надёжный на свете человек, Глебушка, погиб. Меня спасло тогда только то, что я нужна сыну и маме, держалась как-то… А Боря… ладно, допустим, опять ничего не понял. Но он же видел, как мама и бабушка плачут. Ни разу не приласкался, не заплакал.

Мама перебралась к нам – вместе в горе легче. А потом начала болеть, пришлось ей уйти с работы. Финансово, конечно, стало тяжело: Глеб очень хорошо зарабатывал, а теперь на мою зарплату да мамину невеликую пенсию пришлось жить втроём. У свёкров от дочки четверо родных внуков, дочка не работает, им самим помощь требуется.

Дальше стало ещё тяжелее: мама слегла. И я даже подработки брать не могла, все силы и свободное время тратила на уход за ней. А Боря? Нет, он теперь не делал ни малейшей попытки помочь мне, а уж об уходе за бабушкой и речи не шло. Мало того, он только досадливо морщился, если я просила его, например, сходить в аптеку или подать бабушке еду, когда придёт из школы. Ходил, подавал. По обязанности. Он ведь послушный… Но ни разу не обнял любимую бабушку, по руке не погладил, не спросил, как она себя чувствует. Игра кончилась, а жалеть он не умел.

Спасибо, хоть с Жужкой гулял утром и вечером, у приятеля тоже собака, так вот они вместе и выходили. Всё-таки мне одной заботой меньше.

И после бабушкиного ухода тоже мне не сочувствовал и сам слезинки не проронил.

Я думала – всё. Я уже потеряла самых любимых людей, хуже не может быть. Оказалось, может.

Однажды на домашний телефон мне позвонила женщина. И сказала, что ищет своего ребёнка, которого когда-то оставила в больнице.

Всё совпало: даты, то, как она себя описала. Плакала, рассказывала, как родители заставили написать отказ, увезли в другой город – боялись позора. И как отец ребёнка её нашёл, они поженились, у них уже двое детей, но они всегда мечтали найти своего первенца. Только вот тайна усыновления не давала. Потом бизнес её мужа сильно пошёл в гору, появились большие деньги. Такие, которые многое позволяют сделать. В том числе найти усыновлённого ребёнка.

Женщина плакала и просила «хоть одним глазочком глянуть на потерянного сына». И умоляла разрешить сделать генетическую экспертизу. Просто чтобы знать и прекратить поиски. А если подтвердится, то она будет уверена, что её сыну хорошо живётся.

Конечно, я разрешила. Мне скрывать нечего. Мы ведь с Борей семья. Пусть он сочувствовать не умеет, а любить-то – ещё как! Он меня очень любит, я знаю!
Как же я ошибалась.

Экспертиза подтвердила: Боря их ребёнок. А после дня, проведённого со своими потерянными родителями, у Бори словно крышу снесло: видимо, они постарались продемонстрировать своё благополучие, показали, что он приобретёт, если будет жить с ними, а не с бедной мамочкой в жалкой двухкомнатной квартирке среднего городишки.

Боря с новыми родителями быстро всё решили. Деньги, опять же, многое могут. Даже суд организовали, чтобы и со стороны закона всё было чисто.

А меня папаша после суда поставил в известность: теперь он переводит бизнес за границу, выходит на новый уровень. И они уезжают всей семьёй на ПМЖ.

На мои слёзные мольбы разрешить хотя бы иногда позвонить, узнать, как Боренька, пожал плечами. Зачем? Мальчику теперь уж точно лучше, чем у меня. С родными родителями, а не с чужой тётенькой. А что я его двенадцать лет растила – ну и что? Не я, так другая семья бы взяла, на усыновление здоровых детей очередь.

К нам сын привыкнет, объяснил он, к хорошей жизни быстро привыкают. А если постоянно напоминать о бывшей матери, это вредно для психики. Деньги мне предлагал, компенсацию за расходы. Много. И удивился, когда я отказалась.

А Боря даже ни разу не позвонил. Уж что-что, а домашний номер знает наизусть, мог бы найти возможность. Если бы захотел. Уж молчу о том, чтобы попрощаться по-человечески. Нет, только когда уходил вместе с ними, бросил:

– Пока, ма… – и осёкся.

Так я осталась одна. Со старенькой уже Жужкой. Вот уж кто точно и любить, и сочувствовать умеет! Хорошо хоть фотографии у меня остались. Мамочки, Глеба и нашего сыночка Бореньки.

И вот теперь я часто думаю: а может, не в генах дело? Это, видимо, моё воспитание виновато. Потому что я, наверное, тоже бездушная: ведь радуюсь, что мама не дожила…