Разъезд 49-й километр. Когда-то оживлённая станция. Люди здесь работали дежурными, стрелочниками, обходчиками. Четыре железнодорожные казармы, несколько домов, народу много, работы непочатый край. Детей возили в школу, вагон-лавка регулярно снабжала население продуктами и промтоварами, принимала и индивидуальные заказы. У каждого свой огородик плюс рыбалка, охота – с голоду не умирали. Пережили войну, восстановили хозяйство, строили планы на счастливую жизнь. Казалось, вот оно счастье, только руку протяни.

Но пришло другое время. За ненадобностью закрывались будки на переездах – вместо них поставили автоматику, в целях экономии сократили стрелочников, а потом закрыли и сам полустанок. Люди разъехались. Казармы, домики, стрелочные посты и прочие сооружения – всё было сломано и растащено по камушку.

Осталась одна пожилая чета, Оборины. Влас Силыч и супруга Прасковья. Она обращалась к мужу только по имени-отчеству, иногда в разговоре называла его «сам», как безоговорочное признание хозяина. А жена всегда была для него Просей, молодой девчушкой, которая прибилась к бригаде, где Оборин работал бригадиром. Так Просей и осталась. Иногда Проней, а когда Парой или Парашей – смотря по настроению.

Да и некуда им было съезжать. Сын перебрался на соседнюю станцию, устроился в леспромхоз. Там дали небольшую комнату, двенадцать квадратов, камаринского не спляшешь. С новым жильём у стариков затягивалось. Начальство сначала обещало, потом изворачивалось, а потом и вовсе перестало говорить что-либо конкретное. Влас Силыч собирал справки, обивал пороги, но вскоре плюнул на это дело.

Дом ещё добротный, электричество есть, дров навалом, силы, слава богу, остались. Коза и куры, рыба в пруду. К шуму проходящих поездов привыкли, да и те только на пользу – часы сверяли. Что ещё человеку надо в старости? Внуков только нянчить. Но сын с этим делом не спешил.

А время мчится иногда быстрее курьерского поезда. Менялись направления, менялось и начальство. Новое руководство посчитало, что 49-й километр всё-таки нужен для безопасности подвижного состава: перед узловой станцией это последний остановочный пункт, где есть запасной тупик, так что в непредвиденной ситуации можно предотвратить аварию.

Послали за Власом Силычем дежурную автомотрису и доставили в высокий железнодорожный кабинет.

– Ситуация сложная, требуются полная концентрация и понимание обстановки, – объяснило начальство. – Принимаем тебя на работу. Зарплата достойная, пенсия сохраняется, льготы, полное соцобеспечение. Бесплатный проезд и погребение за счёт профсоюза.

Оборин поднял густые брови.

– С музыкой?

– Конечно, с музыкой.

– Тогда согласен. И чтоб не меньше шести музыкантов, – добавил Силыч. – Это моё условие.

На том и порешили.

Влас Силыч хотел попросить ставку для жены, ведь работа на «железке» найдётся. Но потом посчитал, что после обещания оркестра на похоронах такая просьба неуместна.

И снова гудели за окном поезда, стоял 49-й километр, и стоял он, Влас Силыч Оборин, дежурный по станции. Ловил взглядом и слухом проходящие составы, провожая перекрестием последний вагон.

Старик вошёл в избу, отряхивая снег с шапки и тулупа. Молча снял валенки, поставил у печки. Наконец нарушил тишину:

– Сто второй скорый прошёл.

– По расписанию?

– Да.

Прасковья взяла будильник, подвела стрелки.

– У Петровича на тепловозе во второй секции справа коренная полетела у рессоры.

– Предупредил?

– А как же.

Влас Силыч во время прохождения поезда каким-то образом успевал заметить в подвижном составе непорядок, который пропустили осмотрщики вагонов на узловых станциях. Чуть громче перебой на стыке – проблемы с колёсной парой, посторонний запах – подшипник буксы нагрелся. Даже по монотонному гулу тепловоза мог определить неисправность.

– На стол накрывать?

– Опосля. Вот пригородный встречу, тогда уж. Продукты должны прислать, курево, так, по мелочи.

Поезд опоздал на семь минут, за что машинист получил беззлобный нагоняй от старика. Состав простоял ровно минуту и растворился в заснеженной темноте. Влас Силыч, проводив его взглядом и обычным ритуалом, выкурил папиросу, взвалил рюкзак с провиантом на плечи и направился к дому. Но неожиданное видение застало его врасплох.

При свете луны на белом фоне он отчётливо увидел женщину с младенцем на руках. Она испуганно озиралась по сторонам. Старик застыл в недоумении. Откуда здесь взялась баба с ребёнком?
– Кто тут шляется в такое время на вверенном мне объекте? – спросил грубо и громко.

– Мне в Ольховку надо.

Старик подошёл ближе и рассмотрел незнакомку. Молодая девушка, невысокого роста, глаза испуганные.

– Если в Ольховку, чего раньше вышла?

– А мне сказали, что Ольховка – первая станция после узловой.

– Верно сказали, если другими поездами ехать. А этот остановку сначала делает на 49-м километре. Что ж тебе проводник не подсказал?

– А я его и не видела. Поезд остановился, я и сошла.

Голос дрожит, вот-вот перейдёт на рёв.

Влас Силыч думал, как поступить. Впрочем, вариантов немного, точнее, всего один – брать дурёху с собой.

Он поправил рюкзак.

– Давай-ка ребятёнка и дуй за мной. У нас переночуешь, а там посмотрим.

На крыльце дома с накинутой на голову шалью стояла Прасковья. «Сюрприза не получилось, – подумал Влас Силыч. – И как они всё чуют, каким местом?»

– Чего застыла как статуя? – одёрнул он жену. – Дитё возьми, онемели руки. Нормально по станции ходят поезда.

– Вижу, что ходят, молодух на ходу выкидывают с ребятёшками. Всех подобрал?

– Цыц, раскудахталась!

Прасковья взяла ребёнка и ушла в дом.

В избе было натоплено и уютно пахло выпечкой. Пока Прасковья распелёнывала ребёнка на кровати, девушка сняла верхнюю одежду, осторожно осмотрелась.

– Жарко тут у вас.

– Какой паровоз, такая и топка, – ответила Прасковья. Хотела добавить, что дом уже старый, тепло не держит, но осеклась под тяжёлым молчанием мужа. Пока накрывала на стол, молодая мама покормила младенца. Прасковья не выдержала:

– Кто?

– Мальчик. Три месяца. На отца похож.

– А отец где?

Девушка замолчала, повисла неловкая пауза.

– Чего распелась? За стол пора, – Влас Силыч не принимал ни малейших возражений. – За столом и расскажет, если захочет.

– Зовут меня Катя, сын – Сергей. А история такая…

История вышла короткая – на один пирожок и чашку чая. Правда, старик пару раз сходил за печку, но бряцание склянок выдало, зачем ему понадобилось уединиться.

В прошлом году Катя отправилась с подружкой к тётке. Ехали в компании двух молодых людей. В Ольховке поезд остановили – то ли буран, то ли метель, состав дальше не идёт. Что делать? Скоро Новый год, у всех свои планы. Один из парней, кто больше приглянулся Катерине, жил в Ольховке. Там и предложил компании переждать буран, а заодно отметить Новый год.
Два молодых человека, две девушки… Вот только не надо говорить, что такое приглашение отвергнуть возможно, тем более перед Новым годом. Там всё и случилось.

Влас Силыч сидел за столом и загибал пальцы. Казалось, он что-то подсчитывал, но вместо расчёта непослушные пальцы складывались в кукиши.

Ребёнок подал голос.

– Я посмотрю, – Катерина подошла к малышу.

Прасковья не удержалась, тоже приблизилась. Её любопытство переросло в удивление:

– А отца случаем не Сергеем зовут?

– Сергеем.

– Живёт недалеко от станции?

– Совсем рядом.

Пока мамаша пеленала ребёнка, Прасковья достала альбом с фотографиями и стала судорожно перелистывать страницы.

– Чего это ты? – удивился Влас Силыч.

– Фотографию сына ищу, когда ему три месяца было. Этот мальчонок на нашего Серёжку похож.

– Да я и по голосу чую, – вздохнул Силыч. – У каждого мужика голос особенный, как гудок паровоза, издалека различить можно. Ты это, займись… Постель постели, умыться там, пелёнки постирать или ещё что. А я на станцию.

Прасковья удивлённо взглянула на мужа.

– Надо! – отрезал Влас Силыч.

Вернулся через час. Бросил хмуро:

– Позвонил в Ольховку. Попросил послать гонца к сыну, чтобы приезжал. Мотриса утром пойдёт, зацепит.

– Приедет он, как же.

– Я сказал, что помираю.

– Типун тебе на язык и два на задницу! – возмутилась Прасковья. – Как такое можно говорить? Накаркаешь!

– Ну пошутил, пошутил… Сказал, что ты умираешь. Разве он ко мне поедет? А к тебе, может, что-то и шевельнётся.

Запрещённый приём сработал. Сын приехал утром и первым делом увидел, как мать несёт на коромысле два ведра с водой, лавируя по узкой заснеженной тропинке.

– Ну, батя, погоди! «Мать помирает». Да за такие шутки…

И осёкся, заметив на крыльце девушку с ребёнком. Молнией время вернулось вспять. Рядом стоял отец.

– Ну, было дело под Полтавой? – голос отца звучал подозрительно мирно.

Сергей кивнул.

– Отойдём в сторонку, покурим. Что же ты, подлец, молчал столько времени?

– А может, это не мой ребёнок.

– Чей же тогда? Мы с матерью уже все экспертизы провели и допрос с пристрастием. И чего она на ночь глядя к тебе поехала? Вот и не спорь. Принимай сына, смирись. Иначе никогда не женишься, а тут внук готовый. Мы с матерью на её стороне.

Нарастающий гул разрезал морозную тишину. Машинист проходящего поезда заметил Власа Силыча и всё его семейство и не по инструкции дал пять протяжных гудков. Стало быть, пятеро теперь будут на станции. Возможно, ещё оживёт, забурлит здесь жизнь.

Чудны дела Твои, Господи.