– Что-то давно не виделись, – пишет двоюродная сестра, живущая в подмосковном Королёве.

– Давненько, – соглашаюсь. – Лет семь вроде?

– Восемь. Приезжай как-нибудь?

– Летом попробую.

«Летом» – это воистину универсальная отговорка. Гладко и органично она вплетается в наши планы и обещания, по сути ничего не означая. Потому что, как правило, летом у всех свои планы. Но нужно признать, отговорка классная и более чем уважительная.

– Давай, – соглашается Марина. – У меня как раз юбилей. Годы летят как птицы. Дом бабушкин хоть помнишь?

– Конечно. Он ещё цел?

– Ага. Там теперь Макс обитает с детьми.

Макс – Маринкин старший сын. Долгое время он обитал с женой и двумя детьми в материнской квартире вместе с Мариной. Потом умерла старенькая бабушка, и для молодой семьи высвободилась жилплощадь.

– С бабушкиным домом целая история, – говорит Маринка. – Рассказать – не поверишь.

Ну почему же не поверю? И что я там не знаю? В этом доме ведь тоже проходило моё детство.

В тот старенький дом мы приезжали с мамой не сказать чтобы часто – обычно лишь на дни рождения маминых сестёр и её тётки, той самой бабушки. А вот Маринкина родня навещала нас гораздо чаще – обычно в июньские деньки, когда большим семейным табором мама с сёстрами отправлялись в лес за земляникой и черникой. Когда и меня, подросшего, стали брать в лес, я был удручён: ну какая радость от сбора этой красно-чёрной мелочи? Ползаешь-ползаешь, а насобираешь своими детскими ручонками в лучшем случае за день лишь треть корзинки. Другое дело грибы!
Однако мама с тётушками неумолимо каждый сезон выдвигались за ягодой, а потом долго варили её в медных тазах. Земляника становилась вязкой, тёмной, приторной, отчего я её ещё больше не любил. Она перекочёвывала в банки, которые залеплялись белой бумагой, и притрагиваться к варенью до зимы строжайше запрещалось. Потом я узнал, что земляничное варенье может быть совсем другим – ярким, мягким, нежным. Но то приторное тёмное варево очень любила бабушка, поэтому вариантов не оставалось.

После ягодного десанта я иногда упрашивал родителей, и тётка, Маринкина мама, забирала меня к ним. Я гостил у тёти пару-тройку дней, играя с Маринкой и её младшей сестрой Наташкой. И, конечно, хорошо помнил тот старый бабушкин дом.

Говорят, его строили пленные немцы, и это двухэтажное строение действительно выделялось на фоне кургузых хрущёвок. Высокие потолки, высокие окна с арочным округлением и характерные углубления, которые мы тогда по-детски величали «закутками», а теперь по-умному зовём эркерами. То, что в комнате устроен необычный угол с тремя окнами, будоражило моё детское сознание, привыкшее к однотипной квадратно-гнездовой планировке.

– Помнишь, как играли с Веснушкой? – спросила сестра.

– Да, играли вроде в прятки, – напряг я память. – А вот с кем, помню смутно.

– Я тебе сейчас напомню, – пообещала Маринка.

Хотя что напоминать? Мы играли в том доме, когда мне было пять, Наташке семь, а Маринке – девять. Мало что конкретного сохранилось в памяти. Но вот прятки помню хорошо.

Высокая Маринка пряталась в огромном тёмном шкафу, а мы с Наташкой залезать туда боялись. Но после того как Маринка в шкафу неудачно повернулась и сломала полку, бабушка строго-настрого запретила ей совать туда нос. Наташка укрывалась в ванной за занавеской, и посему её обычно находили первой. А я часто залезал под кровать, что стояла рядом с тем закутком-эркером.

Ощущение было не из приятных. «Раз-два-три-четыре-пять, я иду вас всех искать! Кто не спрятался, я не виновата!» – кричала Маринка, и мы с Наташкой замирали в своих убежищах, стараясь дышать через раз.

Однажды я влез под кровать, а там уже кто-то был – и я решил, что это Наташка. Правда, сестра даже не пискнула, хотя обычно возмущалась, если кто-нибудь претендовал на её жизненное пространство. Поэтому, не дожидаясь, пока Маринка услышит Наташкины визги, я пулей вылетел из-под кровати. А потом очень удивился, поскольку сестра как ни в чём не бывало вышла из ванной. Напрасно я убеждал Маринку, что Наташка сначала пыталась забраться под кровать. Они мне не верили и крутили пальцем у виска.

Ещё помню, что тот закуток служил местом наказаний. Бабушка и тётка ставили туда сестёр, когда те шкодили (меня как гостя эта участь миновала). Сёстры плакали, говорили, что не хотят тут стоять – здесь слишком темно и страшно, а ещё с улицы все смотрят в окна, и им это не нравится. А ещё говорили про какого-то мальчика, который иногда приходит в гости и почему-то очень на них обижен. Вот, пожалуй, и всё, что запомнилось.

– Неужели ты не помнишь Веснушку? – удивилась Маринка.

– Не-а. К вам всегда толпа народу ходила в гости. Разве всех упомнишь?

– Нет, это не соседский ребёнок. Веснушка был нашим секретным мальчиком.

– Секретным? – удивился я.

– Ну да, секретным, – пояснила Маринка. – Мы с Наташкой придумали, что в бабушкином доме живёт секретный мальчик, рыженький такой. Назвали его Веснушкой. А «жил» он как раз в нашем любимом закутке. Мы тебя, маленького, тоже туда ставили, пугали, что Веснушка тебя заберёт с собой, смеялись и убегали. А ты плакал.

– М-да… Любимые родственнички! – съязвил я. – А потом люди спрашивают, откуда у них психотравмы на всю жизнь. Ладно, я всё равно никакого Веснушку не помню. И даже стояние в углу припоминаю с трудом.

– Эх, а зря, – вздохнула Маринка. – Я надеялась, ты нам сможешь что-нибудь рассказать.

Маринка с Наташкой приглашали в дом поиграть других детей и тоже ставили в угол, пугали Веснушкой и убегали. Иногда говорили, что сейчас начнёт играть похоронный марш и тогда Веснушка заберёт тебя в своё царство. Некоторые дети пугались, другие, наоборот, молчали, третьи принимали правила игры и даже стремились найти этого Веснушку.

Маринка с Наташкой водили вокруг закутка хороводы, огораживали угол леской, которую срезали с рыболовных катушек дяди Толи, и твердили: «Веснушка-Веснушка, покажись!» Но комната молчала, и угол никак себя не проявлял. Лишь кусок старых обоев свешивался с потолка – дядя Толя, по его словам, заколебался его приклеивать.

– Всё это продолжалось до той поры, пока однажды я не услышала Наташкин крик, – рассказывала Маринка. – Прибежала в комнату, а сестра плачет, потирает локоть. Сказала, что её кто-то укусил. Сначала я подумала, что Наташка заливает – она всегда была фантазёркой, но на её локте и в самом деле виднелось покраснение. Я глядела в заплаканные глаза сестры и своим десятилетним детским умом понимала, что Наташка не врёт, она сама напугана до чёртиков.

А потом мы с ней обе начали видеть, как какой-то мальчишка подолгу стоял на улице, пялился в наши окна. Лица его почему-то не могли разглядеть. Однажды я даже спустилась вниз и выбежала, чтобы посмотреть поближе на этого соглядатая, но его уже и след простыл. Мы боялись, что Веснушка будет нам сниться, но, как ни странно, ни мне, ни Наташке он ни разу не явился.

Когда-то мы с Наташкой придумали, что давным-давно в этом доме жил рыжий мальчик, с которым никто не хотел дружить, а потом зимой он заболел скарлатиной и умер. Странно, но почему-то со временем мы сами стали верить в это.

– Мы больше не прилепляли леску к нашему закутку, – продолжала Маринка. – Не знаю даже почему. Может, к тому времени нас увлекли школьные заботы и новые знакомства, а может, просто боялись снова играть в Веснушку. Но у меня всегда возникало чувство, будто кто-то на самом деле живёт в том углу. Я даже ставила на ночь туда свои куклы, чтобы Веснушке не было одиноко, хотя мне уже шёл одиннадцатый год. И всё равно я боялась даже заходить туда. А вот Наташка сразу остыла к играм с Веснушкой и почти не вспоминала о «секретном мальчике».

Шли годы, и мы почти забыли о наших нелепых детских шалостях. Ну кто не играл в детстве с воображаемыми друзьями? Тем более когда всё к этому располагало: огромная комната, высокие окна, тёмный угол, чужеродный, словно врезанный насильно в окружающее пространство.

Со временем родители сделали в бабушкином доме ремонт. Старую кровать, под которой ты прятался, сменил журнальный столик, а затем комод и телевизор. Правда, обои в том месте не клеились, лоскуток по-прежнему свисал – наверное, от влажности. Папа постоянно ругался и переклеивал.

И всё бы ничего, но прошлым летом, когда Макс въехал в старый дом со своей семьёй, я насчитала на голове свежие седые волосы.

– Что случилось? – улыбнулся я. – Из таинственного эркера детства протянулась кровавая рука, а радио предупредило девочек, что к ним приближается гроб на колёсиках?

– Нет, всё гораздо прозаичнее, – ответила после недолгой паузы Маринка. – И страшнее.

Звонит как-то Макс и рассказывает, что сын и две дочки играют в той самой комнате и зовут «какого-то Веснушку».

– Вот что значит потомственная игра, – усмехнулся я. – После ваших с Наташкой разговоров немудрено, что внуки переняли эстафету.

– В том-то и дело, что ни я, ни Наташка никогда никому не рассказывали о Веснушке, – голос Маринкин впервые за время нашего разговора задрожал. – Сейчас я думаю: а придумали ли мы его, или кто-нибудь на самом деле жил всё это время рядом с нами? И живёт до сих пор.