О судьбе я услышала рано, ещё в детстве. Росла в деревне и сейчас, живя в городе, понимаю, что город и деревня – это небо и земля, две непересекающиеся цивилизации. Когда внук спросил, есть ли на свете святые места, я с уверенностью ответила: это моя деревня, в которой не запирались двери и, если хозяев не было дома, у порога ставили веник. А если они уезжали за пределы деревни, то вешали большой амбарный замок и рядом с ним – ключ.

Всё это, конечно, не только от небогатой жизни – мол, у нас и украсть-то нечего. Просто воровство не считалось признаком ума. Нас правильно воспитывали.

Мне было четыре года, когда к нам привезли больную лежачую бабушку. И утром после ухода родителей на работу стали приходить старушки со всей деревни. «Божьи одуванчики» в белых платочках. Моя бабушка была очень набожная. Но в семье она никогда не говорила о Боге, у нас это было не принято. Зато с приходом гостей разговоры шли только о религии. Не о политике. Тогда в каждом доме висели чёрные радиоприёмники, которые работали на одной волне, зато очень хорошо, без всякого хрипа и шипения. Но бабушки международной повесткой не интересовались, кроме Германии, о других странах, наверное, и не слышали. Хватит и её одной – натерпелись.

Не было разговоров и о здоровье. Не принято было жаловаться. Не обсуждались и колхозные дела. Женщины всё отдали стране и Победе: родных, годы тяжкого труда. Получали маленькую пенсию, понимая, что страна отстраивается. После войны было очень тяжело материально. Но зато в душах поселилась благодать. Все думали, что этот ужас прошёл навсегда, и бабушки спокойно старели, особо не задумываясь о смерти, вернее, не боясь её. У православных нет слова «умер», говорят «усоп» – уснул и перешёл в другой мир, где нет войн, голода, холода…

Все церкви в округе были закрыты, но эти бабулечки жёстко блюли традиции и держали деревню в ежовых рукавицах: бани – каждую субботу; упаси боже завести стирку в воскресенье; религиозные праздники тихо, но исправно праздновались; справлялись поминки даже по давно умершим и погибшим на войне.

И постоянно говорили о судьбе человека. Судьбу давал Бог. И жизнь надо прожить чисто и честно, чтобы остаться в доброй памяти людской хотя бы на одно поколение. «Ребёнок рождается с написанной судьбой на лбу», – утверждали они. А когда горе приходило в семью, успокаивали тем, что это судьба и она от Бога. Нельзя долго убиваться – это грех, это значит идти против Его воли. Эх, умом-то всё можно понять, но сердцу не прикажешь…

С другой стороны, при соседях бабушка иногда гадала на горсти фасоли. Это тоже считалось грехом, однако она это делала. Просто кидала фасолины, и к ней шла какая-то информация. Всегда верная. В качестве некоего оправдания говорилось, что и в монастырях бывали «прозорливцы». Они могли, например, рассказать о предназначении ребёнка.

Я хорошо помню свою бабушку, изнурённую болезнью, но не жаловавшуюся. Она мне рассказывала о своей ещё дореволюционной жизни, о быте, укладе того времени. Всё пыталась понять, чем прогневила Бога, что Он дал ей такую тяжёлую старость. Однажды вспомнила, что поела курятину в пост. Святая простота!

Она часто пела церковные песни. Одну я запомнила, но нигде больше не слышала. И вдруг однажды услышала её по радио! Видимо, мне была дарована небольшая встреча с далеко ушедшим детством. Иногда судьба нам подаёт знаки, но не все понимают их, думают, что это какая-то случайность. Но случайностей нет. Мы идём по жизни столько и той дорогой, как нам задано. Сильные люди говорят, что могут изменить свою судьбу. Не знаю, не знаю…