Бывает такое: вдруг вспомнишь то, чего давным-давно или вообще никогда не вспоминал. Из своего далёкого-далёкого прошлого. Событие-то вроде бы было серьёзное, яркое. Но стёрлось из памяти – и шабаш.

А тут вдруг всё всплывает в мельчайших подробностях. С именами-отчествами, малюсенькой родинкой у кого-нибудь на ключице, со всеми интонациями, с еле уловимым далёким запахом хвойного дымка и прочими художественными деталями а-ля Марсель Пруст.

Очень умная тётя с психологическим образованием научно-популярно объяснила мне, что так бывает у людей шизоидного типа. Не путать с шизофренией. Шизоидность – это не диагноз, а нормальный психотип, сказала она. У них, у шизоидов, крайне тонкая душевная организация, и если вдруг происходит нечто «типологически релевантное», у них тут же включается ассоциативная память.

Вот такая научно-популярная канифоль. Ну что ж, я на тонкого душевного шизоида согласен. Всё же не толстый душный трансвестит.

Знавал я одного такого. Из города Гааги. Звали Эрасмус, он же – Абрахана. Флорист-тюльпанолог. Махнулся с мужика Эрасмуса на бабу Абрахану. Не задалось – прибавил вдруг резко пятьдесят кило. А убавить не получается. Видно, что-то медики перемудрили. Эрасмус и так был далеко за сто. А кому нужна теперь щетинистая Абрахана с её ста восемьюдесятью при росте метр девяносто пять?

Передумал, захотел махнуться обратно, а деньги кончились. Неурожай тюльпанов. Сидит несчастный феминитив, низко голову опустив, дымит ганджубасом, рыдает басом… Страшное зрелище.
Но я хотел рассказать не про феминитивы.

Недавно вдруг отчётливо вспомнил, как лет тридцать назад провёл несколько дней в деревне Прыщихе у своего приятеля Пети. Это в трёх тысячах километров от Гааги и в трёхстах от Москвы.

Около Прыщихи – речка, березняк. За березняком – ельник, за ельником – болотистое поле километра на четыре. Странного желтоватого цвета. Здесь оно нежно называлось Шанхайские Говны.
Река – это рыба, почти сплошь подлещики, похожие на большие серебряные лотосы. Лес – грибы, ягоды. Даже в Шанхайских Этих Самых росла чахлая клюква. Но её местные не собирали, потому что там шарились гадюки. Жирные такие, бежевые, с коричневой как бы застёжкой-молнией по спине. Красивые, конечно, но… без чахлой клюквы можно и обойтись.

В самой Прыщихе – четыре десятка домов. Половина заколочена. Жители – в основном пожилые люди. Несколько домов купили городские, типа моего Пети-приятеля.

Это были те самые лихие девяностые. Только в Прыщихе решительно ничего лихого не наблюдалось. Сплошное картофельно-рыбно-ягодно-гадючно-грибное выживание. Ещё в Прыщихе были две козы, Роза Старшая и Роза Младшая, козёл Клинтон, свинья Моника, петух Меладзе и десяток безымянных кур. Плюс собаки, кошки.

Самогон гнали в трёх домах. Авторы эликсира забвения – баба Галя, баба Фима и дед Менделеев. Действительно, внешне чем-то похож.

У всех троих базовые алхимические ингредиенты такие: дрожжи, сахар, картофельные очистки, куриный помёт. Сильная вещь. Уже от одного вида напитка начинаются галлюцинации, а от запаха – похмельный тремор. Что будет, если выпить, – страшно представить. Я не решился.

Зато по средам и субботам этот бальзам бессмертия употреблял некто Володька Козырев, местная звезда.

Это был крупный мужик лет пятидесяти с растрёпанной гнедой башкой и красной синеглазой мордой. Всегда в одной и той же зачуханной синей спецовке и ботинках фирмы «Скороход» гадючьего от грязи цвета.

По средам и субботам рано утром он приходил очень суровый с пустой трёхлитровой банкой к Менделееву, стучал в окно. Менделеев окно открывал и, раскатисто зевая, спрашивал:

– За сюсьпенздией?

Это он так называл свой продукт.

Володька молча, почти угрожающе, протягивал в окно банку. Менделеев:

– А политинформацию вечером дашь?

– Дам.

– А речь президента?

– Дам.

– Без материальных последствиев?

– Без.

– Без мордоприкладства?

– Без.

– Смотри, Козырь… А то более ни у меня, ни у Гальки с Фимкой ни капли не употребишь.

Менделеев брал банку, на пару минут пропадал в недрах избы, потом возвращался. В банке плескалась синюшная жидкость с осадком, похожим на нильский ил. Или на грязь из Мёртвого моря.
Володька Козырев протягивал Менделееву деньги, брал банку и молча уходил.

Ближе к вечеру он появлялся у колодца. На вид совершенно трезвый. Но чувствовалась в нём какая-то нечеловеческая заряженность. На какое-то время. Отчаянная концентрация сил. Как перед боями без правил. За заборами уже собирались слушатели. Всё больше слушательницы.

– Добрый день, дорогие россияне! – начинал он зычным голосом.

– Да вечер уж!.. Не проспался ещё?.. – отвечали ему.

– Это у вас, граждане, вечер. А у меня день! Вы оглянитесь вокруг, господа…

– Тут почти одни дамы.

– Дамы тоже господа… Посмотрите вокруг себя! Раньше наша Прыщиха была процветающим селом. Десять коров! Свиней три десятка! Птицеферма! Великое было село. А теперь? Коров за бесценок бултыхинцы перекупили…

– В Бултыхине председатель – Колька Поспелов, больно он шустрый.

– Я их всех обнулю! Вот завтра утром съезжу в Бултыхино, свяжу этого Кольку, сюда доставлю и у себя в сарае запру.

– Зачем?

– Заложником будет. Пусть коров вернёт!

– Насамогонился наш Володька… Понёс не хуже Горбачёва.

Но Козырев никого не слушал.

– А свиньи? Всех под нож за три копейки… И всё канаткинцы эти… Обнулю паразитов! Пускай заплатят за свиней наших! Возьмём у них деньги – отстроим новую птицеферму. Будет опять греметь наша Прыщиха на весь район! Предъявлю деревне Канаткино ультиматум! – торжественно заявил Козырь.

– Чего предъявишь?

– Ультиматум! Не заплатят за свиней наших кровных втрое, с процентами, – колодцы им отравлю! Обнулю их варварское население во веки веков.

– Чем?

– Менделеевской сюсьпенздией.

– Вот ты ей уже и отравился – башка вся рыжей пеной пузырится.

– И ещё насчёт птицефермы… Отчего у нас куры сдохли в девяносто втором? А?
– Да, отчего?

– Сглазили их.

– Батюшки!.. Кто ж это?

– Зеленковские, а то не знаете.

– А-а… Враньё это всё. Кашпировского насмотрелся.

– Ничего не враньё! Я их теперь сам сглазю… Вот запру завтра Кольку Поспелова в сарай, поеду в Зеленковку – и сглазю!

– Да! Вон у тебя уже от менделеевской сюсьпенздии один глаз об другой сглазился… Глядишь, как Крамаров.

Володька действительно начинал слабеть:

– Сглазю, всё равно сглазю… В ноль сотру!

– Чем?

– Гадючьим жиром. Пойду завтра в Шанхайские Говны, словлю гадюку… Самую жирную… и того…

– Ой!.. Ты лучше завтра без гадюки к ним с самого утра сходи, до Кольки с сараем, дыхни на них три раза – они сами и сглазятся.

– Всё равно наша Прыщиха самая лучшая в мире! Была и будет!

– Лучшая, лучшая… Иди, ложись спать, заложник.

Тут все начинали потихоньку расходиться. Володька тоже доковыливал домой, бухался спать. До субботы не появлялся. В субботу утром шёл к Менделееву. В субботу вечером выступал у колодца. Шёл отдыхать до следующей среды… Всё по строгому расписанию, как диктор центрального телевидения.

Я застал его выступление всего раз. Его и попытался передать в рассказе. Думаю, получилось довольно точно.

И вот через тридцать с лишним лет проснулся я рано утром. Стал вспоминать только что увиденный сон. А снилось мне, что я собираю грибы в березняке… И вдруг – бац! – и вся история с Прыщихой как живая.

Стал размышлять насчёт ассоциативной шизоидности. Что из теперешней жизни могло подтолкнуть меня к этому воспоминанию из прошлого века?

Весь день ходил, мучился. Вечером пришёл домой, включил телевизор… А там Дональд Трамп! Стоит, всех обнуляет. Как будто менделеевской сюсьпенздии набрался. Президент Прыщихи.

Вот так. Кстати, «трамп» – «козырь». Но это уже сюжетный перебор. Хотя таких переборов в жизни очень много. Больше, чем хотелось бы.