Недавно терепевт направила меня на УЗИ брюшной полости. Импозантный седовласый доктор долго и задумчиво водил датчиком по моему животу, а потом осведомился, кем я работаю. Призналась, что снимаюсь в кино и пишу рассказы.

– И вас публикуют? – почему-то удивился доктор.

Этот вопрос меня несколько задел.

– Публикуют и даже охотно читают… А у вас есть претензии к моему внутреннему содержанию?

– Да, содержание у вас сомнительное, – доктор пристально всматривался в изображение моих внутренних органов на мониторе, – но если вы писатель, это многое объясняет… Знаете притчу о писателе и убийце? Умерли оба, предстали перед Богом, Он им и говорит: «Ты, убийца, отправляйся в рай, а ты, писатель, – в ад». Писатель возмутился: «Почему это он – в рай? Он же убийца!» А Бог ему: «Потому что он перед смертью раскаялся, а тебя до сих пор всё читают и читают».

Закончив исследование, доктор занёс результаты в мою электронную карту. Я поинтересовалась:

– Может, вы знаете, доктор, что будет после моей смерти?

– Конечно. Мы перестелем вашу койку и положим нового пациента, – невозмутимо ответил он.

Я вышла из кабинета в коридор, быстренько достала из сумочки телефон и забила в поисковик: «предстал врач перед Богом…» Продолжение меня удовлетворило, я снова заглянула в кабинет.
– Остались вопросы? – доктор приспустил очки.

– Нашёлся ответ! – выпалила я радостно. – Знаете притчу про врача в чистилище? «Всю жизнь я облегчал людям страдания!» – взывал к Всевышнему врач. «А Я посылал им болезни за грехи, дабы они исправили своё поведение, – ответил Бог, – но ты всю жизнь мешал им встать на путь истинный».

– Ну что ж, тогда до встречи в аду, – кивнул мне доктор. – Следующий!

Как работает мозг писателя? Всё, что он видит и переживает, всё – сюжет, всё – в работу. Ради красного словца никого не пожалеет, ни себя, ни других, а ведь ещё и приврёт чего-нибудь для куража.

Много и, по-моему, смешно, я писала про свою подружку Д., примеряя на неё образы разных забавных героинь и надеясь, что она не поймает меня за перо. Но Д. регулярно покупала газету, отыскивала в ней мои тексты и закатывала очередной скандал.

– Почему ты всё время пишешь обо мне? Тебе что, больше писать не о ком? – сердилась Д. – Я показывала твои рассказы знакомым и родственникам, и они тоже крайне возмущены!

– Но я пишу не о тебе, это собирательный образ, – оправдывалась я. – Дорогая, это не ты.

– Да, это не я! У меня не рыжие волосы, совсем другое имя, я не общаюсь с инопланетянами и не разговариваю с кактусами.

– Конечно нет, – соглашалась я, – и странно, что в моих рассказах тебя узнают родственники. Может, в детстве ты всё-таки была рыжей?

– Я никогда не ходила на работу в платье наизнанку и не дралась с кенгуру, – продолжала гневаться Д. – Но, когда читаю твою лабуду, чувствую, что ты имеешь в виду именно меня! Почему ты в своих рассказах всегда умная, а я всегда дура?

– Но мы же договорились, что это не ты…

– Как это не я? А кто тебя предупреждал о приближении четырёх всадников Апокалипсиса, о заговоре тайного мирового правительства и зловещих красных трубах, которые сейчас зачем-то прокладывают по всей Москве?

– Ты, – признала я.

– Вот! А теперь ты говоришь, что дура из твоих рассказов не я? Она же говорит моими словами!

– Заметь, не я называла её дурой. Зачем ты обзываешься?

– Смейся-смейся, – надулась Д. и пригрозила: – Вот когда пустят по этим красным трубам зомбический газ во все квартиры, внедрят каждому в мозг чипы для управления сознанием, вспомнишь мои пророчества!

В подтверждение своих слов Д. присылала мне видео с мрачными дядечками и тётечками, которые делились с аудиторией секретными сведениями о том, что к 2030 году тайное мировое правительство населит землю сгенерированными инопланетянами, которые станут управлять людьми, а потом прилетят настоящие инопланетяне и развяжут войну с фальшивыми, при этом не поздоровится именно землянам, и будет ад на земле, и всех нас поработят и уничтожат.

На эти видео я отвечала Д., что испытываю настоящее восхищение от того, какие комфортабельные и благоустроенные теперь палаты в сумасшедших домах и какое трепетное отношение к буйным пациентам, раз их не вяжут санитары и даже позволяют им снимать такие классные стендапы. Подруга Д. обиделась на мои комплименты, посулила мне самой в скором времени оказаться в сумасшедшем доме и добавила грозно:

– Вот когда тебя жареный петух клюнет в задницу, посмотрим, как ты закукарекаешь!

На чипах в мозг и зловещих красных трубах я ещё как-то держала лицо, а вот на петухе сломалась, петух меня добил.

– А этот пункт тоже входит в коварный план мирового правительства? – спросила я, с трудом подавляя смех. – Каждому жителю земли – по жареному петуху в задницу?

Подруга Д. поняла, что говорить со мной на серьёзные темы без толку, и ответила саркастически:

– Нет, это бунт орнитологов!

– Фух! Отлегло от сердца… А то «жареный», «клюнет», «закукарекаешь» – прозвучало как страшное проклятие бабулек у подъезда.

Подруга запомнила и затаилась, ждала подходящего случая.

Мы гуляли по ВДНХ, погода была чудесная, народ радовался солнышку и сверкающим брызгам фонтанов, вдыхал ароматы сирени, там и тут сновали лихие самокатчики, один из них на скорости вырулил мне под ноги, я испуганно вскрикнула: «Ну ты, Шумахер, полегче на виражах! Смотри куда едешь!»

Подруга Д. язвительно хмыкнула:

– Ты прямо как те бабки у подъезда.

– Да он мне из новых туфель чуть ласты не сделал!

Подруга не проявила сочувствия к моей обуви, а спустя ещё пару часов нашей прогулки очередной самокатчик подрезал уже её, и Д. обрушилась на него с упрёками:

– Куда ты прёшь? Где твои мозги? Ничего, скоро уже вас всех чипируют!

– Ты прямо как те бабки у подъезда! – вернула я подруге должок.

– А ты мстительная! – сощурилась Д.

– Не, это у меня профдеформация, – призналась я застенчиво. – Непроизвольно закольцовывать сюжет, а тут финалочка прямо сама напросилась.

Так работает мозг писателя.

В отличие от моей подруги Д., сын мой С. совершенно не обижается, когда я пишу про него рассказы, а делаю я это с самого его рождения, уже почти двадцать три года. Больше того, теперь Стёпка сам поставляет мне новые сюжеты.

Каждый вечер, возвращаясь с учёбы из ВГИКа, он садится напротив в плетёное кресло и, как Шахерезада, до глубокой ночи рассказывает свои наблюдения за день, а я записываю в блокнот, уточняя детали.

Однажды к нам в гости заехал Стёпкин сослуживец Тимур, с которым они не виделись с самого дембеля. Я накрыла стол, и под бутылочку вина ребята вспоминали армию.

– Знаешь, о чём я больше всего мечтал весь тот год? О капучино с корицей, имбирём и кардамоном, – усмехался Тимур. – И что ты думаешь, в первый же день на гражданке нахлестался кофе с разными сиропами до таких чертей, что теперь смотреть на него не могу, – Тимур поморщился и передёрнул плечами.
– Кстати, хочешь кофе? – предложил Степан.
Ребята заржали.
– Не, кофе – это тема, – настаивал Стёпка, – нам во ВГИКе без него никак. За день так уматываешься на занятиях, а потом ещё репетиции до самой ночи, всех рубит страшно, прямо на сцене засыпаешь, хорошо, в фойе кофейные автоматы стоят. А однажды наш кофе-автомат сломался, так мы с ума посходили.

И сын стал рассказывать, как именно они сходили с ума, а я побежала за блокнотом и ручкой.

Итак, поздний вечер, буфет и столовка уже закрыты, в магазин не сбежать – идёт репетиция отрывков, в любой момент могут позвать на сцену. Кофейный автомат сломался, но в нём под крышкой остались кофейные зёрна. Стёпа с однокурсником добыли эти зёрна, но что с ними делать, не знали: кофемолки в аудитории нет, ступки с пестиком тоже. Пробовали их жевать – эффект не тот. И тут Стёпу осенило!

– Подожди, не тараторь, – прервала я рассказ сына, – однокурсника как звали?

– Максим, – уточнил Стёпа.

– Ага, Мак-сим, – записала я. – Продолжай.

Тимур посмотрел на меня удивлённо.

Стёпа и Максим высыпали зёрна в тройной полиэтиленовый пакет для прочности, нашли какую-то палку…

– Какую именно палку? – снова перебила я.

– Ну простую деревянную, мам… Как черенок от лопаты… С которыми мы на сценическом бое занимаемся.

– А, поняла, – кивнула я и записала: – «Они взяли деревянную палку…»

Тимур посмотрел на меня озадаченно.

Стёпа положил пакет с кофейными зёрнами на пол танцкласса, черенок сверху, взгромоздился на него и, держась за плечи Максима, стал кататься по зёрнам, стараясь их размолоть.

– То есть палка работала по типу скалки? – снова вмешалась я.

– Блин, ну да! – Стёпа начал раздражаться. – Ты меня сбиваешь!

– У вас дома тоже нет кофемолки? – осторожно спросил меня Тимур, пытаясь понять, зачем мне такая подробная информация.

– Мы покупаем молотый кофе, – я продолжала строчить в блокноте. – И, Стёпа? Дальше?

Дальше всё оказалось не так-то просто, зёрна очень крепкие, и, когда Стёпа уставал катать палку ногами сам, его сменял Максим, которого в свою очередь удерживал за плечи Стёпа. Иногда нервы сдавали, и они прыгали по пакету с зёрнами подошвами кроссовок и долбили по ним черенком с воплями взбесившихся шимпанзе.

– Взбе-сив-шиеся шим-пан-зе, – записала я.

Тимур уже не столько слушал Стёпин рассказ, сколько с опаской следил за моими записями.

На шум в танцкласс время от времени заглядывали любопытные однокурсники, застукали Стёпу с Максимом, обхвативших друг друга за плечи, и хихикали: «А чё это вы тут делаете?» «Репетируем танцевальный номер! – рычали на них шимпанзе. – Не мешайте, закройте дверь!»

– Танго страсти, – усмехнувшись, записала я в блокнот.

– Мам, ну ты чего? – возмутился Стёпа. – Мы же просто страховали друг друга. Не пиши так, а то мало ли что подумают.

– Кто подумает? – насторожился Тимур.

– Кто-кто! Те, кто будут читать, – начал сердиться Стёпа. – Я рассказываю, или вам неинтересно?

После серии прыжков одержимых кофеманов на зёрнах в танцкласс заглянул педагог по сценическому бою: «Вот молодцы! Не то что некоторые лоботрясы – дрыхнут в коридоре между сценами. Какой элемент отрабатываете?» «Фляк назад», – не задумываясь, отрапортовал Стёпа. «Отлично, – одобрил педагог. – Покажи!»

У Стёпы ухнуло сердце – если он сейчас сделает фляк, то это будет такой шмяк, что даже крепкий кофе его уже не поднимет. «Айдар Зигитович, – взмолился Стёпа, – возьмёте три колеса по цене одного фляка?» «Степан, вы что, на рынке торгуетесь? Чтобы завтра на занятии показали связку фляк боковой – рондат-сальто! Работайте, мальчики, работайте».

Когда измученные товарищи одержали победу над зёрнами, перемолов их в мелкую крошку, пригодную для заваривания, и пошли в каптёрку за кипятком, по коридору расхаживали однокурсники с бумажными стаканчиками ароматного горячего кофе.

«Вы где его взяли? – спросил их Стёпка ошарашенно. – Автомат, что ли, починили?» «А он и не ломался, – пожала плечиками Танечка, – просто какой-то долдон выключил его из розетки».

Я расхохоталась, записала в блокнот слова Танечки и сказала:

– Информация годная!

– Тёть Наташ, а почему вы всё записываете? – не выдержал Тимур.

– Работа такая, – сказала я строго. – Расскажешь что-нибудь стоящее, и за тобой запишу.

Тимур улыбнулся немного нервно.

– Мама старой закалки, не очень доверяет «жучкам», – подлил масла в огонь Стёпка и наклонился к моим наручным часикам. – Я верно говорю, товарищ майор?

Больше вопросов Тимур не задавал, но стал очень аккуратно подбирать слова, а вместо «тёть Наташ» обращаться ко мне по имени-отчеству.

Недавно открылся удивительный факт: помимо давно знакомого мне сына Стёпы у меня, оказывается, есть ещё один неожиданный сын. Так же как и Стёпа, он учится во ВГИКе на актёрском факультете, причём на том же курсе, ест приготовленные мной завтраки и обеды из Стёпиных контейнеров, носит его одежду, целуется с его девушкой, живёт в его комнате и называет меня мамой. У этого парня тот же рост, голос, глаза и волосы…

Вы справедливо заметите, что если кто-то выглядит как утка, плавает как утка и крякает как утка, то это, вероятно, и есть утка.

Так, да не так. Зовут этого парня Борис Пружинкин.

Стёпа утверждает, что Пружинкин – его альтер эго, некто вроде мистера Хайда, в которого превращался доктор Джекил, с той только разницей, что Борис Пружинкин не злодей, а дурашливый шалун.

Как и когда впервые появился Борис Пружинкин, сын точно не помнит, но однокурсники этому парню симпатизируют и, когда становится особенно скучно, дружно вызывают Пружинкина. Для этого у них есть специальное заклинание: «Борис, просим!»

Идут они, скажем, такие матёрые актёры-третьекурсники, через крыло художественного факультета, где в коридоре вечно выставлены учебные гипсовые модели для занятий по рисунку, а там статуя Давида во всей красе, и рядом снуют первокурсницы-художницы, застенчивые, не от мира сего, измазанные красками.

Наши статные, красивые хулиганы перемигиваются, и кто-то шепчет: «Борис, просим!»

Степан-Борис Пружинкин хмурит брови, осуждающе осматривает обнажённую фигуру Давида и густым басом вопрошает: «Это что за безобразие? Почему в публичном месте без трусов?!»

Юные художницы перепуганно хлопают ресницами, Пружинкин сердится пуще прежнего: «Девушки, как не совестно, какая распущенность! Ваши родители знают, чем вы тут занимаетесь? Немедленно одеть мужчину, или всех на отчисление!»

Из деканата выходит ректор художественного факультета, картинно скрещивает руки на груди.

– Что здесь происходит, молодые люди?

– Да у нас тут возник творческий спор, – глубокомысленно потирает переносицу Борис Пружинкин. – Этот Давид чьих будет, в смысле, кто его ваял – Микеланджело или Донателло? Чувствуется рука мастера.

– Я вот сейчас зайду в актёрский деканат и поинтересуюсь, давно ли рука вашего мастера надирала вам задницы! Брысь отсюда!

Борис Пружинкин и компания порой выбирали объекты для своих розыгрышей довольно рискованные.

Сейчас во всех аудиториях ВГИКа установлены камеры наблюдения, ровно в 22.00 все студенты обязаны покидать институт. Для меня это, конечно, очень странно, в наши 90-е мы во ВГИКе репетировали далеко за полночь и даже оставались там ночевать. Но теперь правила строгие, а творческий процесс не очень дружит с расписанием, особенно когда перед экзаменационными показами катастрофически не хватает времени.

В один из таких вечеров суровый внешне, но добрый в душе охранник дядя Вова, заметив по камере, что в аудитории ещё репетируют ребята, стал объявлять по громкой связи голосом Левитана, что учебный день закончен и пора освобождать классы. У Стёпкиных партнёров по отрывку из Шукшина была недописана фонограмма, нужно ещё минимум полчаса, чтобы свести звук и смонтировать слайды. Как отвлечь внимание охранника? Ребята обратили свои взгляды на Стёпу: «Борис, просим!»

Через пару минут охранник дядя Вова услышал подозрительное жужжание – в лестничный пролёт с четвёртого этажа на первый спускался неопознанный летающий объект. Бдительный дядя Вова вышел из каморки и нос к носу столкнулся с квадрокоптером, который стал назойливо кружить вокруг его головы. С гневными ругательствами «Ах ты ж, бляха-муха!» дядя Вова сначала отмахивался от коптера, но тот словно дразнился, то отдаляясь на метр, то подлетая снова. Нервы дяди Вовы сдали, он нашёл дворницкую метлу и с угрозами «Врёшь, не уйдёшь!» стал гонять гадский коптер по рекреациям ВГИКа, как фрёкен Бок гоняла Карлсона.

Погоня так увлекла дядю Вову, что он и думать забыл о неурочных студентах.

Когда ребята записали фонограмму и завершили монтаж, шайтан-машина прощально качнула дяде Вове серебристым крылом и улетела восвояси. «Что, сдрейфил, «Мессершмитт»? – торжествующе потряс метлой дядя Вова. – То-то! Знай наших!»

Возвращая на вахту ключ от аудитории, ребята сказали охраннику:

– Дядь Вов, вот вы прямо наш человек! От сердца к сердцу примите студенческий паёк: сочень творожный с вишней, три бутера с колбасой и пакет ряженки.

– Харт ту харт, – сентиментально улыбнулся охранник.

На удивлённые взгляды студентов пояснил:

– На чёртовом английском – от сердца к сердцу.

Оглядываясь назад, понимаю, что Борис Пружинкин возник давно, он таскался со Стёпой в детский сад и школу, служил с ним в армии. Одноклассники и сослуживцы Стёпы приходили в восторг от проделок Бориса, чего нельзя было сказать о воспитателях, учителях и командирах.

Из-за дерзких пружинкинских выходок всегда наказывали Стёпу: в детсаду – ставили в угол, в школе – выгоняли из класса и вызывали в кабинет директора, в армии – давали наряды вне очереди, и вот только во ВГИКе Стёпа с Пружинкиным нашли своих педагогов, за строгими лицами которых скрывается живая готовность к шалостям и розыгрышам. Потому что ВГИК – настоящий Хогвартс с его Альбусами Дамблдорами, Минервами Макгонагалл, Северусами Снеггами.

Есть и своего рода Севилла Трелони, которая в школе волшебников преподавала ясновидение, а в нашем варианте – сценическую речь, и зовут её И.В. Женщина она в высшей степени милая и трепетная, увлекающаяся эзотерикой и разными духовными практиками. Такую прекрасную молодую даму Борис Пружинкин не мог оставить без внимания, и между ними завязался сложный, почти инфернальный роман.

И.В. репетировала с группой студентов чтецкий блок по стихам Гумилёва про Африку. Между стихами были задуманы пластические сцены под музыку. И вот среди девушек и юношей в белых одеждах в приглушённом свете софитов на сцене возник зловещий гигантский попугай.

Ну как попугай – человек с головой попугая. Эту довольно уродливую голову с огромным страшным клювом ребята когда-то сделали из папье-маше для отрывка из «Острова сокровищ». Она давно пылилась в каптёрке, но И.В. её никогда прежде не видела.

Впечатлительная преподавательница тихо вскрикнула и во все глаза уставилась на это страшилище. А оно как ни в чём не бывало бродило между студентами, трясясь в папуасском танце и заглядывая им в лица, и, главное, ребята будто его не замечали.

– Кто это? – не выдержала И.В.

Попугай исчез за кулисами, ребята остановили прогон.

– Что? Кто? И.В., вы о чём? – удивлённо спрашивали они бедную преподавательницу.

– Как кто? Этот урод, который сейчас был на сцене! – разволновалась И.В. – Вы что, не заметили попугая?

– Попугая? Нет, мы никого не видели, – качали головами и пожимали плечами студенты. – И.В., вы его точно видели? Прямо на сцену прилетал попугай? Ничего себе!

Конечно, это подлый заговор, но у всех были такие честные лица, что И.В. засомневалась в себе.

С тех пор попугай стал преследовать И.В. регулярно и в разных формах. Во время занятий по сценречи он появлялся, как назойливое привидение: выглядывал из тёмных углов аудитории, из-за кулис, спускался на лонже с потолка, выползал из коридора, и все студенты по-прежнему делали вид, будто попугая не замечают, а видит его только И.В.

Со временем попугай вышел на новый уровень: его фото и видео, как он играет на фортепьяно, кружится под звуки вальса, чистит обувной щёткой клюв или просто приветственно машет рукой, стали появляться в общем чате по сценической речи, где И.В. переписывалась со студентами, давая им задания на следующее занятие.

Несмотря на то что И.В. охотно верила в мистику и всякие чудеса, так просто сходить с ума она не собиралась и стала подозревать всех студентов, увеличивая на фото части тела попугая и сверяя их с предполагаемыми преступниками.

Но Борис Пружинкин предвидел и это. Он был изобретателен: рисовал себе несуществующие родинки на запястье, подкладывал под ремень живот из скомканной футболки, даже наклеивал накладные ногти…

И.В. так подсела на попугая, что даже чувствовала себя некомфортно, когда его долго не было, и, отвлекаясь от занятия по своему предмету, пытливо вглядывалась в тёмные углы аудитории.
А однажды попугай обнаглел настолько, что во время урока откровенно вошёл в дверь и преподнёс И.В. чай с шоколадкой.

Надо отдать должное выдержке преподавательницы, она приняла дары с благосклонной улыбкой, поставила их на столик, сказала ученикам: «Продолжайте репетицию, а я на минуточку…» – и, вскочив со стула, внезапно набросилась на попугая. Борис Пружинкин вырвался из её рук и кинулся в коридор, И.В. азартно погналась за ним.

Погоня была долгой и захватывающей, молодая женщина оказалась хорошей бегуньей, а Пружинкин врезался во все углы и был неуклюж на поворотах из-за ограниченной видимости внутри попугайской головы. Учащиеся и преподаватели в изумлении расступались, но И.В. с Пружинкиным было не до них.

Попугай шмыгнул в закрывавшиеся двери лифта, И.В. ринулась вниз по лестнице, но, на счастье Пружинкина, они разминулись на этажах, он выскочил на втором, а когда лифт опустился на первый, в нём осталась только голова попугая, уже без внутреннего наполнения.

Взмокшая, но торжествующая И.В. вернулась в аудиторию с трофеем и положила его на соседний стул. Отхлебнула остывшего чаю. Закусила шоколадкой и невозмутимо спросила: «Итак, на чём мы остановились?»

Проделки Бориса Пружинкина не иссякали весь учебный год: во время занятий в лютые зимние морозы за окном в аудитории чирикали экзотические птицы, голоса которых доносились из колонки. Порхал красный платок на невидимой леске над головой И.В. Сыпались с потолка хлопья искусственного снега. Но наша Сивилла Трелони оставалась невозмутимой. А после заключительного экзамена по сценической речи Степан-Пружинкин вышел из кулис с головой попугая в руке, встал на одно колено и бросил клювастую башку к ногам И.В. со словами:

– Вы победили! Злодей повержен!

Преподавательница растрогалась, потрепала Пружинкина по волосам и ласково произнесла:

– Я буду скучать.

– Но впереди у нас ещё четвёртый курс, – ободряюще сказал Степан и с загадочным видом покинул аудиторию.

«Борис, просим!» – прозвучало из группы студентов магическое заклинание. Под тревожную музыку триллера на сцену вышло нечто в чёрном плаще с капюшоном и маской «Крик» с картины Мунка.

И.В. придирчиво всмотрелась в это явление и резюмировала:

– Банально. Не впечатляет. Задание на каникулы: хорошо проработать любой страшный образ. Ознакомиться с классикой жанра: Николай Васильевич Гоголь, Алексей Толстой, Стивен Кинг…
«Как работает мозг писателя?» – спрашивает меня сын.

Да кто ж его знает, Стёпа, я же не МРТ!

Наверное, у писателя фиговая память, поэтому он всё записывает на листочках. А буквы для него – как химические элементы: соединил их в те слова или иные, составил фразы – вот тебе и микстура от скуки и уныния, вот и витамины для романтизма или психоделика для щекотания нервов.