Мир охватила эпидемия нового вируса, сводки из СМИ напоминали военные. Поэтому или потому что так богу было угодно, я оказалась в переполненном отделении больницы с вирусной пневмонией. Тот ли это вирус, о котором трубили во всех новостях, то ли какой-нибудь другой, но с лёгочным недомоганием везли и везли пожилых людей.

Бабушки в моей палате болели тяжело. Трудно было и потому, что многие оказались глуховаты и слеповаты. Это ещё легко сказано. Некоторые просто плохо слышали или видели. А попадались и вовсе глухие или слепые.

В нашей палате освободилась койка, выписали пациентку. Я ушла на процедуры. Вернулась, не заметив никаких изменений. Однако под свободной кроватью валялась чья-то обувь, странная такая: не тапочки, не уличные сапожки, а войлочные ботики – такие носили в прошлом, когда я была ребёнком.

Подняла глаза на постель, которая на первый взгляд показалась мне пустой, и ахнула! На кровати лежала очень худенькая женщина. Такая худая, что, укрытая простынёй, оказалась практически незаметна. Только приглядевшись, я увидела голову на подушке, лицо, очень бледное, желтоватое, с закрытыми глазами, заострившимся носом. Дыхания не слышно. Жива ли? Соседки молча переглядывались.

Шло время. Новенькая не подавала признаков жизни, только голова как-то странно закатилась на тощей казённой подушке.

Настало время обеда. Запах общепита, стук ложек о тарелки. Вспомнили о новенькой. Для приличия спросили, как её зовут и хочет ли она есть. Под простынёй зашевелились, и неожиданно звонкий голос ответил: «Мария! Меня зовут Мария».

Она попыталась сесть. Женщина была слепая. «Буду обедать. Очень есть хочется. И в туалет». Мы были в шоке. Столько времени соседка тихонечко лежала и терпела, а мы считали, что она без сознания.

Позвали санитарку-раздатчицу. Та ответила, что принесёт обед и покормит больную после того, как обслужит остальных. Это ещё через час… Столько ждала молчаливая Мария, потерпит ещё немного.

– Так не пойдёт! – ходячие бабушки засуетились, помогли с обедом и прочими потребностями.

Мария глотала больничную еду не жуя. Она хотела всё – первое, второе, хлеб, компот, печенье, которым угостили сердобольные соседки. Голодный больной человек. Слепой. Удивляло отсутствие личных вещей. Не было даже зубной щётки. Поползли слухи: «Из дома престарелых…» Но тут же это опровергалось рассказами, что видели пациентов дома престарелых. Те приезжали с вещами, лекарствами, едой и даже с сиделками!

Стали интересоваться, кто эта странная женщина и откуда. Мария отвечала своим юным звонким голосом, что ей семьдесят лет, она работала младшим научным сотрудником НИИ. «Я живу одна на улице Ленина, прямо напротив администрации. Нет, никто мне не помогает. Я сама себя обслуживаю и готовлю сама».

Что-то здесь не складывалось. Не может слепой человек жить один, без помощи. Должен быть социальный работник, в конце концов. Мария явно лукавила.

Я тоже поучаствовала в суете вокруг новенькой. И вот, хлопоча над грязной общественной посудой после обеда, увидела руку, будто иссохшую птичью лапку со старым уродливым шрамом. Шрам был затейливо изогнут в виде змейки. А ведь я видела этот шрам в далёком прошлом.

…Мы пошли в новенькую школу в сентябре 1966 года. Я помню тот тёплый солнечный день, полный цветов и улыбок. И мои будущие одноклассники с родителями, как в кино, проходят перед глазами. Это ностальгия по детству, когда всё кажется светлее и ярче. Счастливые молодые родители. Весёлые первоклашки с замиранием и восторгом ждущие – что там впереди?

У нас оказался дружный класс. Многие общаются до сих пор. Родители одноклассников – для нас близкие люди, почти такие же, как свои. Каждую нашу встречу со сдержанным страхом спрашиваем: «Как родители? Живы? Крепятся?»

Вот тогда я в первый раз увидела Марию Викторовну, тётю Машу, маму нашего одноклассника Артёма. Она воспитывала сына одна. С отцом Тёмы была связана трагическая тайна, о которой не было принято спрашивать, а на руке мамы Маши уже виднелся шрам в виде змейки. Наши родители иногда обсуждали эту историю, но замолкали, когда замечали поблизости детей. А нас это не очень интересовало.

Артём с мамой жили в хрущёвской однушке, очень маленькой. Изредка, когда Тёмка приглашал нас к себе, мы удивлялись скромности обстановки и тому, как тётя Маша умудрялась отделять, как сейчас говорят, зону, а попросту – закуток за ширмой для себя и территорию сына-школьника с письменным столом, полками для книг. Всё казалось ладным и уютным, несмотря на скромность и тесноту. Мария Викторовна работала в НИИ и получала небольшую зарплату.

Тёмка всегда был как бы отдельно. Есть такие люди, и маленькие, и взрослые, которые чувствуют, что они не такие, как все, отличаются от других, и, чтобы не выделяться, скрывают это. Вот так и Артём. Всегда улыбчив, доброжелателен, открыт. Но чувствуется, что ему лучше одному.

А лучше всего ему было вдвоём с мамой. Так часто бывает в семьях, где нет отцов и мамы всю свою любовь отдают единственному сыну. Нет, Тёмка не был маменькиным сынком, избалованным ребёнком. Просто в нём всегда чувствовалась отрешённость, а позже, в юности, как мне кажется, даже некая душевная чёрствость, которой он, по-моему, стеснялся. До сих пор помню случай, когда Артём пожаловался на плохое самочувствие и отпросился домой. А мне показалось, что он просто устал и захотел к маме.

А потом мы выросли. И моя подруга до смерти влюбилась в Артёма. Безнадёжно. Он этой любви не замечал и упорно демонстрировал преданную дружбу. Светка плакала над школьными фотографиями, напевала «ленточка моя финишная».

Я переживала за неё, но в результате сама влипла в нелепую историю.

Было невыносимо видеть, как мучается Светка. А Артём просто не знает о её чувствах. И я решила действовать. Написала Тёмке записку. Назначила встречу поздним вечером в укромном месте. Не понимаю, как об этом узнали одноклассники. Ведь у меня на тот момент был «жених», а тут такое безобразие.

Наше свидание состоялось. Мы с Артёмом встретились, как думалось, украдкой. Я видела, что он ведёт себя странно. Маета и страх были в его глазах. Позже я узнала, что он подумал, будто я воспылала к нему неземными чувствами. Пока он размышлял, я всё норовила перевести разговор на Светку, узнать, как он к ней относится. Вот так мы и бродили: он со своей маятой, а я – со Светкой.

Всё кончилось смешно и трагически. Из-за угла навстречу вышел, руки в карманах, поплёвывая, мой парень. Он вразвалочку подошёл и попросил меня посмотреть ему в глаза. За действием из-за кустов наблюдали одноклассники. И началось… Не буду описывать финал. После бурных выяснений вперемешку с потасовкой, когда наконец разъяснилось, кто кого любит, а кто тут с деликатной секретной миссией, компания в изнеможении разошлась по домам. Светка рыдала, трагически заламывая руки, осознав, что Артём – вовсе не герой её романа. Вот вам и «ленточка моя финишная»!

Мы окончили школу. Поступили кто куда. С Артёмом оказались на одном курсе политеха. Да, школу он окончил на отлично. Позже – институт с красным дипломом. По старой дружбе помогал мне с курсовыми. А поскольку помогать приходилось постоянно, то я всем объясняла, что мы не пара, а друзья.

После института пути наши разошлись. Иногда он приходил на встречи одноклассников. Потом пропал из поля зрения. Я знала, что женился, воспитывает сына. Ходили слухи, что планировал куда-то уезжать, а тётю Машу собирался определить в дом престарелых.

…Я смотрела на знакомый шрам. Высохшая слепая женщина, напоминающая остроносую птичку, сидела передо мной, пытаясь попасть ногами в войлочные боты времён своей молодости.

– Тётя Маша, Мария Викторовна, вы меня помните? Я училась в школе с вашим Артёмом.

– У меня никого нет. Я живу одна на улице Ленина, напротив администрации.

– Как же вы можете жить одна?

– Так и живу. Никто мне не нужен.

Звонкий голос звучал так же, как в молодости. Люди стареют, а голос не меняется.

От нашего лечащего врача я узнала, что слепая Мария постоянно живёт в психушке. То ли кто-то за неё платит, то ли она перечисляет заведению свою пенсию, никто не знает. Говорят, что у неё есть сын. Но не здесь, а далеко, в Америке.