На приёме у доктора после повторной перевязки и страшной новости о предстоящей ампутации кисти руки по причине гангрены я поехал на мотоцикле в казачий хутор к известной знахарке бабушке Переудихе. Спешился напротив большого флигеля с тремя окнами на фасаде. Они были прикрыты бело-синими ставнями, хранившими прохладу от нестерпимого июльского зноя.

На шум двигателя вышла женщина, покрытая белым платочком, загорелая, босая, в лёгком длинном платье до самых икр. Поскольку я считал, что моя болячка – самая опасная в истории человечества и требует особого внимания, стал объяснять цель своего визита бестолково и многословно.

– Не надо, – мягко остановила она меня. – Не с радостью, с горем приходят. Некоторым отказываю, а тебе смогу помочь. Я вижу тебя.

– Вот, – я показал забинтованную кисть руки. – Панариций, так определил врач.

– Волос, – тихо произнесла она. – Буду выливать. День-два, и начнётся страда. Успей сегодня вернуться со снопом пшеничных колосьев. Это важно для спасения руки. Поезжай с богом.

Легко сказать «сегодня». Знать бы, где пшеничное поле, далеко ли отсюда? – размышлял я в нерешительности.

В управлении сельского хозяйства указали направление к пшеничному полю, ему и последовал.

Справа от грунтовой дороги – поле с подсолнухами, слева – с кукурузой. Миновав неглубокую балку и обогнув по пыльному шоссе маленький хутор, увидел желтеющую ниву. Вот оно, воспетое в песнях золото на корню. Жёлтая краска заколошенной земли на горизонте размыта дрожащим маревом. Далеко-далеко бескрайнее пшеничное море прошито курчавой зеленью лесополосы. Это место имело всё, чтобы быть поэзией, какую считали подлинной. Пролетел кузнечик, мелькнул голубым исподним и приземлился.

Неподалёку начинается целинная степь. Словно городошные чурки, поставленные на попа, любопытные суслики, прижав передние лапки к груди, наблюдают за человеком. Его распирают чувства, вздумалось пошалить на природе.

– Полундра, голопузые! – крикнул человек.

Зверьки по команде упали на четвереньки и мгновенно скрылись. На человеческий голос откликнулся птичий. Это ворона заявила о себе. Она сидела на ветряке и требовала внимания к своей особе. Человек догадался по её виду о невысказанном: «Многие высоко летают, а высоко сижу одна я».

Человек раздухарился, страх и отчаяние вытеснились верой. Верой в будущее исцеление как окончательное выздоровление уже сейчас. Ему хорошо и спокойно вдали от шумной цивилизации. Глаз, пресыщенный щедростью красок лесной зоны, равнодушно взирает на степную флору, а душа радуется васильку и пшеничным стеблям, полыни да мятлику на обочине дороги. Прелесть скудного пейзажа чувствуют и понимают исстрадавшиеся души.

Срезав десятка три пшеничных стеблей, перевязав бечёвкой в сноп, отправился в обратный путь, надеясь добраться в хутор засветло. Картина самого главного для человечества не исчезала в памяти: жёлтое и синее, хлеб и небо. Хлебные зёрна в пелёнках колосьев покоились на стеблях в ожидании жатвы.

Жара немного спала, когда подкатил к калитке Агриппины.

Она отвела меня в прохладный сумрак просторной комнаты и, указав на табурет, принялась хлопотать о процедуре. Сквозь щели ставней тонкими лезвиями проникали солнечные лучи и укладывались на домотканую дорожку. У глухой стены, увешанной фотографиями, – длинный стол, как верстак, заваленный лекарственными травами. На этажерке из широкой горловины цветочницы тёмного стекла топорщились лиловые бессмертники, склонялись пряди ковыля, касаясь сохлых лазориков, не причастных ни к пользе, ни к красоте.

– Гриппка, хто у тебя? – прошелестел голос из-за дверной занавески.

– Парень с волосом, – ответила дочь.

– А иде Верка, а? – любопытствовала старушка.

– В саду дердёлы сбирает.

– Нехай с погребу ирьяну принесёт.

– Нету кислого молока, мама. Давеча всё свезла на базар. Принести узвару?

– С холодушкой?

– Ну мама! – Агриппина брезгливо поморщилась.

– Ну-ну, не серчай, я шутю. Коли так, пущай узвар, – она шевельнулась, и под ней скрипнула панцирная сетка.

Управившись с домашним хозяйством и приготовлениями, Агриппина присела напротив меня.

– Сиди смирно! – властно потребовала она, разматывая бинт и вынимая фитиль из сквозной прорези в пальце. В тишине было слышно – капли крови упали на дно оцинкованного тазика.

– Я вижу тебя, – она повторила сказанное ранее. – Ты чувствуешь спиной взгляд человека.

– Да, бывало со мной.

Она умолкла, зашептала быстро-быстро, чего и не разобрать, прикладывая медный крест к ранке. На сноп колосьев, которые я держал над тыльной стороной ладони, из кувшина полилась тёплая вода. Мне хотелось нескончаемого блаженства. Пошептав ещё несколько раз, она подула на уродливый палец и опухшую с прозеленью кисть руки, сняла с плеча мягкое полотенце и промокнула влагу.

Из комнаты вышли на крыльцо. Из тени подкрылечья Агриппина достала консервную банку, зачерпнула солидолу, обмазала палец вкруговую и крупным пыльным листом сирени обернула его и забинтовала.

– Повязку покамест не снимай. Покажись через три дня. Ступай с богом.

Я ушёл, как серийный пациент, благодарный врачевателю за лечение, с досадой за отказ от подношения двух красненьких купюр.

Агриппина не ошиблась, на другой день началась жатва, и тысячи грузовиков от комбайнов и токов потянулись с урожаем зерна к элеватору. В обозначенный день я показался Агриппине. По наущению соседских старушек вытрудил гостинец, потребный для её семьи. Они же просветили: нынче день рождения Иоанна Предтечи.

Ступая по широкому двору, издали увидел на садовой дорожке хозяйку. Она улыбнулась, как старому знакомцу, опустив наземь ведро с коричневой вишней. Стараясь скрыть волнение и стыдливость за косноязычие, подал короб.

– Это вам.

Агриппина приняла его не как должное, а как неожиданный драгоценный подарок от дорогого человека. Сердцем не лукавая женщина, явно смущённая, вся из ясной доброты, она улыбалась, а мне приятно было видеть милое счастливое лицо хуторянки.

– А у меня всё прошло! – радостно объявил я.

– Увижу, – и стала осторожно снимать повязки.

На прощание моей спасительнице хотелось сказать добрые слова признательности её заботе, вниманию и сочувствию в сочетании с лекарским искусством, одолевшим недуг. Памятуя неприязнь к длинным речам, был краток:

– Если б не вы…

– Господь щедр и милостив. Молитвой хворь одолела.
Она опять стала серьёзной и задумчивой.

– Прощай. Выйдешь со двора, не оглядывайся.

Из письма Александра Александровича Григорьева,
г. Кировск, Мурманская область
Частично сохранён стиль автора письма

Фото: Shutterstock/FOTODOM

Опубликовано в №23, июнь 2026 года