Сначала у Друга начали заплетаться лапы. Не то чтобы он внезапно решилосвоитьчечётку, просто задние конечности вдруг перестали слушаться моегобольшогорыжего пса.

Это отвратительное чувство – когда ваш мозг, подобно занудному бухгалтеру, уже всё подсчитал и подписал приговор, а сердце продолжает носиться по кругу, как перепуганная курица, и голосить: «Да брось, тебе показалось!»Вот и я тогда пребывала в уютномсамообмане. Ну подумаешь, оступился. Возраст. Устал. Бывает.

А потом задние лапы отказали окончательно. Чередой пошли врачи, обследования, операции, надежды, новые врачи, свежие надежды и ещё немного надежды сверху, ибо старая кончилась. Диагноззвучал сухо, будто глоток песка: грыжа позвоночника, паралич. Несколько слов – коротких, как удар палкой по забору. А в действительности– целая жизнь, которая вдруг повернула не на ту улочку.

И вот лежит перед тобой любимый пёс с острыми ушами. Тот самый, который когда-то носился по лужайке и гонялсяза мячом быстрее, чем здравый смысл успеваеткрикнуть «стой!». Итеперь он не может встать. И ему нужны подгузникисдыркойдля хвоста. А ты сидишь рядом и пытаешься вычислить причину этойчёртовой несправедливости.

Самое странное началось потом, когда прошли последние операции, иссяк запас чудесных таблеток и устали врачи. Потому что именно тогда я осознала одну малоприятную вещь: в этой истории страдала главным образом я, а не мой чудесныйпёс.

Он вообще не соизволил участвовать в моей трагедии. Он не лежал, возведя глаза к потолку, и не думал с тоской: какой ужас, я инвалид, моя жизнь разрушена, как старый сарай. Ему и в голову не приходило жалеть себя или искать виноватых. Всем этим комплексом дурного обслуживания занималась исключительно я.

А он…онхотел есть. Хотел гулять. Хотел, чтобы ему почесали за ухом. И каждый раз, когда я входила в комнату, он радовался так, словно вместе со мной шлаогромнаясосиска. Глядя на него, я вдруг со всей ясностью поняла: из нас двоих психолог срочно требовался не ему, а мне.

Гулять хотелось невыносимо. Вот только собака весом 30 килограммов в доме безлифта – это неслабое испытание для хозяйки. Сначала мы с мужем приобрели специальную шлейку, поддерживающую заднюю часть собаки. Друг старался, я старалась, мой позвоночник тоже старался и уже собирался подать заявление об увольнении.

И тогда, как ангел с колёсами вместо крыльев, появиласьона– коляска. Честно говоря, при первом взгляде на эту алюминиевую конструкцию я подумала: ну всё, сейчасначнётся цирк шапито. Цирк действительно случился – только совсем иногосорта. Потому что Друг влюбился в неё быстрее, чем некоторые люди умудряются влезть в кредит.

Ему показали новую штуковину, посадили, закрепили лапы, легонько подтолкнули – и всё. У пса снова появился огромный мир, пахнущий сотнями историй. Он снова принялся исследовать улицы с дотошностью геодезиста, вынюхивать кусты, проверять каждый одуванчик на предмет государственной важности, снова зажил – просто теперь на колёсах.

Ивоттут начались люди. Молодёжь в нашем посёлке реагировала совершенно нормально, а дети – те вообще великолепны: подходили, гладили, задавали вопросы, удивлялись. Они видели главное – собаку. Весёлую, живую, снующую между деревьями во дворе. А вот некоторые взрослые видели исключительно коляскуи считали, что инвалидность автоматически отменяет право на прогулку, радость и само существование.

Однажды к нам на прогулке подошёл бодрый сосед Иван Антонович, мужчина сильно за шестьдесят. Он долго и сосредоточенно разглядывал Друга, потом вздохнул с таким видом, будто присутствовал напохоронах собственной молодости, ивыдал: «Зачем тебе такая собака? Усыпи». Вот так просто, будто речь шла о заварочном чайнике с отбитым носиком.

Я тогда была на удивление в хорошем расположении духа, поэтому не отправилаего немедленно в длительное пешее путешествие без права на багаж, а принялась терпеливо объяснять: про лечение, коляску, про то, что собака счастлива, и что качество жизни измеряется вовсе не количеством работающих лап. Он выслушал, покивал – и изрёк: «Всё равно не понимаю». Тут я осознала, что разговор надо вести иначе:

– Представьте, – говорю, – что я государство.

Сосед аж оживился, ибо у нас все любят поговорить о государстве – это мгновенно превращает любого пенсионера в эксперта.

– Ну допустим, – снисходительно кивнул он.

– Вот я распределяю ресурсы: на питание, медицину, образование, жильё и на своих животных. Всё как полагается. Тогда ответьте мне, кто в моём государстве Друг?

–Ну и кто?

Я посмотрела на седого соседа, потом на коляску, потом снова на него и сказала:

– Пенсионер.

Повисла такая пауза, что её можно было резать лопатой.

– Какой ещё пенсионер?! – взвился Иван Антонович.

– Самый настоящий. Старый, любимый, нуждающийся в заботе. Государство ведь должно заботиться о пенсионерах?

Он всплеснул руками так, будто я только что собственноручно продала Аляску Америке, начал возмущаться, спорить, доказывать.

А я вдруг поняла простую вещь: мы вообще говорили не о собаке. Мы говорили об отношении к тем, кто больше не может бежать впереди всех,будь то пёс с парализованными лапами или старик с больными суставами.

Сосед в итоге почти убежал, обидевшись на меня, а мы остались. Я, Друг, коляска и одуванчики – целое нашествие этихсолнечных сорняков. Друг медленно катился по дороге, останавливался, что-то нюхал, радовался своим собачьим открытиям и выглядел счастливее спешивших мимо людей.

И тогда я осознала, что любовь вообще редко бывает удобной. Но если, несмотря на сложности и проблемы, рядом с тобой остаётся тот, ради кого хочется вставать утром,– значит, всё было не зря. Даже если этот кто-то едет по улице на собачьей коляске и занят тем, что вынюхивает свежие новости из очередного одуванчика.