Летом 2003 года по журналисткой надобности я прилетел в Калмыкию, где случайно познакомился с Мамкой – так местные окрестили фермершу Наталию Бадмахалгаеву, чьё поместье располагалось недалеко от Элисты.

Мамке было слегка за сорок. Крупнотелая, мускулистая и неглупая, она держала много скота и двенадцать работников, в основном бывших зэков.

После недавней поножовщины работники оказались – кто в больнице, кто в КПЗ, так что на ферме я застал только 18-летнюю девочку-сиротку Людмилу с трёхгодовалым сынишкой Сашей, да ещё двух скотниц и тракториста. Все в поте лица убирали навоз, кроме карапуза Сашки, разумеется. Фермерша Наталия дала сапоги, и мы пошли месить грязь по коровникам, птичникам и свинарникам.

– И как сюда депутатов госдумовских возят? – спросил я, жалуясь на дорогу, превратившуюся в жидкую грязь.

– На джипах, – отвечала Наталия. – Много их тут бывало. Приедут, посмотрят и скажут: «Да-а!» Часто спрашивают: «Помощь нужна?» «Нужна, – отвечаю, – семена, запчасти, кредиты…» «Будет, – говорят, – вам помощь!» А уехали – и забыли.

В переломном 1991 году Наталия прославилась тем, что пробилась на приём к самому министру сельского хозяйства России Геннадию Кулику.

– Ох и берут в этой Москве! – с ужасом вспоминала Наталия.

Тогда они на пару с такой же начинающей фермершей понажарили уток, кур, бараньего мяса – и всё это повезли Кулику, дабы выпросить средства на покупку тракторов. Оделись попроще – вроде так жалостливей. Но только, чтобы пройти в министерство, пришлось дать по курице. В канцелярии – уже четыре. Помощники взяли остальное, но к министру не допустили:

– Вы хоть соображаете, кто вы и кто он!

И лишь одна добрая женщина за последнюю пару уток согласилась покашлять в фойе, когда министр будет проходить мимо.

Кулик оказался добрым, как Ленин в советских фильмах, и даже пригласил их в свой кабинет на глазах изумлённых помощников. Женщинам было очень стыдно, что вошли с пустыми руками, а деньгами давать как-то неудобно… Но министр предложил им чаю с конфетками и печеньем, а разъярённые помощники тем временем уже звонили в минсельхоз Калмыкии, крича:

– По какому праву две ваши толстые дуры прорвались к самому?!

Но добрый Кулик лично распорядился дать женщинам всё, что требовалось.

Так в Калмыкии появились первые фермеры.

Я из вежливости спросил про надои.

– Можно подумать, вас это интересует, как тех депутатов, – проницательно заметила Наталия. – Вот вы мне лучше скажите: солидный мужчина мог бы в меня влюбиться? Про меня уже столько написано: надои, отёлы, гектары, отары… А нет бы хоть один журналист о душе спросил!

Она попросила сигарету и продолжила:

– Два года уже не курила, а сейчас потянуло. Знаете, как любви хочется, хоть и понимаю, что недостойна. В юности много грешила, всё с блатными водилась и за это несу наказание. Когда наш народ в сорок третьем в Сибирь выслали, в тех местах балом правили уголовники. Ну и калмыки заразились от них блатной романтикой.

Лет с двенадцати мне казалось, что блатной – идеал мужчины: самый смелый, умный, надёжный. Я всю молодость в кабаках провела пьяно и весело. Сибирь нас, конечно, сильно испортила, но в чём-то и окультурила. До войны, например, женщина-калмычка за человека не считалась. Питаться могла только объедками с мужниного стола, спала на коврике у кровати мужа. Он её ночью ногой пнёт: «Боос!» – подъём, значит, – попользует, и пошла вон, на коврик!

У русских мы переняли всё, и плохое, и хорошее, и ту же любовь проклятую со страданиями и рыданиями. Первый муж-уголовник взял меня замуж грубой силой в семнадцать лет, но через четыре месяца я от него сбежала беременная. Мальчика родила. Со вторым мужем, Сергеем, мы прожили два года. Вот это была любовь! На руках носил да такие слова шептал! «А родишь, – говорит, – сына, юбку джинсовую куплю!» Сына я родила, и на юбку он накопил. Вдруг однажды мне говорит: «Какая ты у меня доверчивая, а ведь я переспал с твоей лучшей подругой Верой».

У меня такой шок случился, что не было сил обозлиться ни на него, ни на неё. А он всю ночь просидел у меня на кровати, прощения просил. Утром ушёл на работу и не вернулся. Через два месяца его нашли в лесополосе, якобы без признаков насильственной смерти. Но я знаю, кто его убил, и тот человек уже Богом наказан.

После его похорон я съездила в Ставрополь и купила джинсовую юбку за пятьсот рублей. Это было в восемьдесят пятом. Верка-подружка, что с мужем моим спала, как увидела, говорит: «Дай поносить!» Взяла и не вернула по сей день.

К тридцати годам я стала спиваться, и вроде гори оно всё синим пламенем! Все предали, жизнь пропащая, никто уже не любит… Но однажды с утра в больной голове вдруг что-то зашевелилось: а за что же тебя любить? Что ты хорошего на свете сделала? Вот с этими мыслями я и пришла к тому, к чему пришла.

Много у меня здесь народу пропащего побывало со всей России. Кто освободился, кто отлечился… Надолго не задерживались, работники из них никакие. Иной, может, хоть полгода по-человечески поживёт раз в жизни, нормально поест, в баню походит. На груди моей выплачется, про детдом, про тюрьмы, про БАМ расскажет, мамкою назовёт… А ночью лошадь сворует – и поминай как звали…

Тут подбежал трёхлетний Сашка:

– Мамка, можно я Орлика посмотрю?

Орлик – любимый Сашкин конь на конюшне.