Уже более двадцати лет прошло с того события. Возможно, я бы давно забыла о нём, если бы не поступок игумена Серафима. Его реакцию помню до каждого слова, до каждой мелочи.

Много раз рассказывала эту историю прихожанам нашего собора, заглянувшим в мой дом на огонёк. Но вспоминаю её с пронзительной болью, со стыдом, со слезами покаяния. Стыдно мне поднять глаза к небесам, стыдно припасть к ногам Господа. Дерзостью считаю я просьбу свою к Нему о милости.

Да, я знаю от Ефрема Сирина, что, стоит только грешнику мысленно попросить милости к себе, как Господь уже протягивает Свои любящие руки к нему. Я пишу эти строки, заливаясь слезами, – у меня особый случай. Всего одним словом я отвергла милость несказанную, поданную мне Господом.

За неделю до Пасхи 2006 года я въехала в новую квартиру с ремонтом, сделанным по немецким журналам. Хорошая квартира, крупногабаритная, с очень высокими потолками. Продан мой прекрасный дом – плод юношеской мечты мужа, три этажа и мансарда. Муж сам придумал его, нарисовал, всё спроектировал, рассчитал каждую комнату, каждый кирпич. Но прожил любимый муж в этом доме меньше года. Вскоре следом за ним оставил меня и сынок, вымоленный, выпрошенный у Матери Божьей. Очень хотел муж продолжения рода, Кирилл был третьим ребёнком, поздним. Трагически погиб наш отрок в доме, который строился для него, погиб в День Пресвятой Богородицы.

Решила я разделить наследство ещё при своей жизни. Куплена мебель в квартиру, техника и прочее. Разбираю коробки с вещами, нахожу им место. Извлекаю картину, можно сказать, старинную. Она досталась в наследство от дедушки. Я была ещё младенцем, когда видела его в последний раз. Но помню его до мелочей – высокий, стройный, худощавый. Помню улыбку, добрые глаза, пышные седые волосы, ласковый голос. Помню даже цвет и качество его рубашки.

Мой дедушка был итальянцем, звали его Паоло Арпино. Однажды пришло торговое судно из Италии в Ростов, в семью знатного рода нахичеванских купцов. А юнгой на этом корабле служил отрок, круглый сирота пятнадцати лет. Долго разгружались корабли. Взял Паоло в свой дом один из братьев купцов, Артемий. Ушло судно в Италию, а мальчишка остался в Ростове. Стал Павлом Артемьевичем Арпини.

Выучили братья сироту, стал он художником-альфрейщиком. Расписывал Театр оперы и балета в Одессе, «Ласточкино гнездо», создавал картины.

Вот держу картину в руках, хожу по квартире – ну нет ей подходящего места, не подходит по цвету ни к обоям, ни к дизайну. Хожу, дедушку вспоминаю, речи его ласковые. И так мне стыдно стало, что топнула я ногой, с гневом на себя воскликнула громко: «Вот ты, Люба, сво-о-олочь!» И сразу место вдруг нашлось, по всем параметрам подходит для него картина.

Как-то в воскресный день, после литургии, игумен Серафим вышел на амвон с крестом, начал проповедь.

– За каждое слово будем перед Господом отвечать, – предостерёг прихожан отец игумен. – За каждое! Например, воскликнул: «О, сто лет тебя не видел!» А бес тут же записал – «ложь». Или всплеснул руками: «Ничего себе!» Значит, ничего себе – ни милости от Господа, ни благодати…

Задумалась я крепко над его словами. А монастырь полон. Сначала к кресту подходят монахини, затем инокини, следом послушницы и трудницы, как я. И только затем мужчины, поскольку монастырь женский. Я подошла самая последняя. Коротко рассказала батюшке про картину, про дедушку и, глядя на игумена своими ясными очами, поведала о том, как топнула ногой и с чувством назвала себя сволочью. Спросила, буду ли я за это отвечать.

Отец Серафим опустил голову к кресту, закрыл им своё лицо и начал смеяться. Пишу сейчас и тоже хохочу. А он смеётся и смеётся, только хочет голову поднять, но как взглянет на меня – опять смехом заливается. Стою я терпеливо, ответа ожидаю. Оглянулась: толпа монахинь стоит, на нас смотрит напряжённо. Насмеялся вдоволь отец Серафим, видимо размышляя, что же ответить этой «дусе». Поднял голову и сказал:

– Больше не говори, что Люба сволочь. Говори: «Вот ты, Люба, грешница».

– Спаси Господи вас, батюшка, – произнесла я смиренно, поцеловала крест и отошла довольная.

Пишу сейчас эти строки, и вдруг до меня дошло, что ни одна монахиня не спросила у меня, о чём мы тогда говорили с отцом Серафимом. Монашеское наставление не задавать вопросы живёт во мне много лет. И только спустя время в беседе с монахиней Ольгой, библиотекарем, узнала я, что в Иерусалиме называли сволочью трупы падших животных, которых волочили длинными железными крюками за город, где неугасимо горели костры. Геенна огненная!

Второе событие с произнесённым словом произошло пару лет назад. Эх, лучше бы я язык себе откусила! А дело было так.

Всё очень банально: много лет я страдаю от боли в спине. И чем только не лечилась: и уколы проходила, и всевозможные растирки, и обезболивающие пластыри, и блокады, и плавала на спине спортивным стилем, растягивая себя. Станет чуть полегче, и опять сильнейшая боль. Три раза проходила лечение в противосиликозном диспансере, три раза лежала в госпитале в Ростове. Всё без изменений. Конечно, молила всегда Господа, Богородицу, ангела-хранителя, многих святых об исцелении. Но терпи, Любовь… Господь ведь терпел.

Как-то раз помогла я одной женщине, знакомой ещё с советских времён. Свозила её с сыном в монастырь к Тихону Задонскому, у них была особая нужда. И захотела она меня поблагодарить, прислала свою массажистку, оплатила массаж.

Пришла ко мне эта женщина, имя у неё, как и у меня, – Любовь. Долго растирала меня, очень болезненно, сказала, что у меня сплошные защемления. А когда закончила экзекуцию, заявила, что дальше хочет лечить меня бесплатно, это будет её десятина Богу. Настояла на своём. Живёт Люба на Артёме (район города Шахты. – Ред.), ездит в город делать массаж, а когда остаются силы, заходит ко мне, поскольку я живу рядом с автобусной остановкой. Попросила поить её кофе со сладостями, чтобы восполнить энергию. И кормлю я её с радостью, и кофе подаю с конфетами, и с собой всегда даю большую плитку шоколада и деликатесы. И рада посидеть с ней за накрытым столом, ведь и мне не так одиноко. Даже вина можем выпить немного – я хороший винодел.

Сделает Люба массаж, а я на другой день повожусь на кухне, или за швейной машинкой посижу, или сумку тяжёлую из магазина принесу. И всё начинается сначала. За детей-то своих могу молиться слёзно, всем сердцем и душой. Рухну на колени перед иконами, лицом в пол, рыдая, умоляю Господа помиловать их, не наказывать за грехи, не ради моих слабых молитв, а ради милосердия Своего. А за себя не получается так молиться. Может, это тоже монастырское воспитание? Не знаю.

И вот как-то утром проснулась я от боли, сползла с постели, упала на колени перед Господом и, рыдая, молила Его о милости к вдовице, дитя похоронившей. Умоляла Пресвятую Деву пожалеть меня, ведь Она знает тяжесть потери Сына. Поднялась, наплакавшись, занялась домашними делами. И вдруг в два часа дня поняла, что спина меня больше не тревожит. Такая неописуемая лёгкость, будто у меня никогда ничего и не болело! Радость и благодарность накрыли меня с головы до ног.

Второй день наступил, а я порхаю как птичка, как юная девочка. Третий день, состояние то же! А потом звонит Люба, говорит, что мимо идёт, хочет зайти. Я вопию радостно:

– У меня ничего не болит! Но заходи, надо же закрепить.

О, если бы я знала, если бы понимала, какое слово произнесла! Что такое «закрепить»? Милость от Господа? Исцеление от Его Пречистой Матери? И кому закрепить – Любе? Боже мой, никогда не забуду своих слов!

Заходит Люба, я радостная укладываюсь на матрац. Люба колдует надо мною, находит точки, требующие растирки. И вот мы, обе довольные, усаживаемся за стол и даже делаем по глотку из маленьких красивых стаканчиков с вином. Внезапно страшная непереносимая боль пронзает меня как молния, с левого плеча в правую ступню. Невольно кричу от боли. Люба ведёт меня опять к ложу, рассуждает, что какую-то точку «недокрутила».

И опять мы садимся за стол, продолжаем трапезу. На другой день в это же время она опять у меня. Всё повторяется, как в одном и том же ролике: опять точки, требующие рук массажистки, опять садимся к столу, и снова та же болевая молния сражает меня! И опять я, глупая, ложусь на матрац для «закрепления».

Только на следующий день, страдая от боли, начинаю понимать, что сотворила перед Господом. Меня ужасает это понимание. Полностью прекращаю общение с моим лекарем, сама колю себе обезболивающее, превышая все допустимые нормы. И каюсь, каюсь со слезами не уставая, но не смею повторить горячую мольбу ко Господу об исцелении, страшный стыд мешает мне это сделать.

И решилась я сегодня во время утренних молитв упасть на колени, преклонив свою глупую головушку к ногам милосердного Бога, просила пожалеть меня несчастную, исцелить, подать силы на молитвы и труды. Но не получилось такой горячей молитвы, как два года назад. Впервые за два года положила на стол стопку чистых листов, взяла ручку. Опять захотелось петь хвалу Господу, петь о Нём.

Помоги мне, глупой и неразумной рабе Твоей.