– Полина, ваш спектакль «О любви» – не для рядового зрителя, здесь требуется определённая интеллектуальная подготовка.
– Я так не думаю. Почему не для рядового? Разве вопросы чести, справедливости, искренности, веры волнуют не всех? Разве не каждого интересует, как жить? Просто не стоит, сидя в зрительном зале, вспоминать, из какого чеховского произведения взят этот конкретный фрагмент. Лучше смотреть спектакль и слушать чеховский текст. И тогда, возможно, найдётся ответ на вопрос, каким образом человек успевает так быстро потерять своё достоинство, свою совесть, свою жизнь, наконец. Говоря словами Чехова: «Отчего мы, вначале такие страстные, смелые, благородные, верующие, к 30–35 годам становимся уже полными банкротами?»

– Как родилась идея совместить практически все пьесы Антона Павловича воедино? До вас, по-моему, никто этого не делал.
– У меня давно возникла идея объединить всех героев Чехова, чтобы они собрались вместе за обеденным столом. Мне хотелось заново услышать этого автора. Как зритель я очень люблю Чехова. В человеческих взаимоотношениях он абсолютно современен, а ещё в диалогах, психологических нюансах, в том, как люди друг друга тотально не слышат.

– Вы сами создавали инсценировку?
– Да, сама.

– Когда режиссёры ставят спектакли, они часто рассказывает в них о том, что пережили сами. Много ли в вашем спектакле такого сокровенного?
– Невозможно ставить спектакль, если не рассказываешь о том, что волнует тебя лично. И актёру без этого невозможно сыграть роль. Для меня театр – такое место, где можно задать себе и зрителю сложные вопросы. Поэтому и хочется обращаться к авторам, которые резонируют с тобой, и попытаться вместе с ними ответить на эти вопросы. Знаете, кто умеет чувствовать, тот воспринимает жизнь как трагедию, а кто умеет думать – как комедию. Или трагифарс. В общем, так можно обозначить жанр спектакля «О любви».

– Как родилась идея сотрудничества с Юрием Башметом? Он и его ансамбль являются полноценным действующим лицом спектакля.
– Юрий Абрамович и его директор Дмитрий Гринченко позвали меня поставить спектакль. Наше сотрудничество началось со спектакля «Живые и мёртвые» по Симонову, продолжилось «Соборянами» по Лескову. Теперь – Чехов «О любви». Нам хорошо работается вместе, хотя у нашего первого совместного спектакля долго не было постоянной сцены, мы кочевали из театра в театр. И вот теперь, надеюсь, будем играть «Живые и мёртвые» в «Мастерской Петра Фоменко» 5 декабря, чему я очень рада.

– В спектакле «О любви» вы и сами выходите на сцену в образе Елены Андреевны из «Дяди Вани». А почему отвели себе именно эту роль?
– Скорее по остаточному принципу. Я сразу знала, на кого пишу инсценировку, но мне не хватало исполнительницы на роль Елены Андреевны, а очень хотелось, чтоб этот персонаж присутствовал. И я подумала – наверное, у меня самой получится её сыграть. Вот только мне не хотелось изображать её «томной красавицей-русалкой». Интересно сыграть человека, зажатого между желанием любить и долгом по отношению к мужу, которого разлюбила. Между уважением к дяде Ване и раздражением на его любовь. И полной неспособностью разрешить свой внутренний конфликт. Изломанный такой человек.

– Вы не хотите играть красавицу, но ведь вашу фактуру всё равно не скроешь.
– Вообще-то я не считаю себя красавицей. Но спасибо большое за комплимент. Никто из участников этого конфликта, ни Елена Андреевна, ни дядя Ваня, ни Астров, не могут его разрешить. Поэтому у них в жизни никогда ничего не наладится – они не способны на поступок.

– Как рождается язык ваших спектаклей, как создаётся режиссёрский рисунок? На чьё творчество вы ориентировались?
– Сложный вопрос… Прежде всего на творчество Чехова и на то, как я его понимаю. На то, как я понимаю людей. На то, как ужасны и прекрасны они бывают. На их «пароксизмы», как любил говорить Пётр Наумович (Фоменко. – Ред.). На то, какими мелкими порой они оказываются или на какие грандиозные поступки способны. На то, как они скрывают свою подлинную сущность. Скрывают иногда так тщательно, что забывают, кем являлись изначально. Или ты их наделял качествами, которых в них никогда и не было. Из наблюдений, мыслей… Вообще из всего, что нас окружает.

– Полина, вы часто кажетесь человеком, случайно забредшим в наш век из девятнадцатого или начала двадцатого столетий. Как вы ощущаете себя в современном мире – с его скоростями и «цифрой»? Не возникает чувства, что вам не хватает воздуха?
– Мне почему-то часто задают этот вопрос. Я-то считаю себя очень даже современным человеком. Просто моё отношение к нашей эпохе бывает критическим. Но критиковать своё время – это тоже свойство современного человека. Думаю, каждую эпоху есть за что хвалить и ругать. В любое время присутствуют суррогаты. И воздуха мало, потому что настоящего мало. Но оно есть, и за него надо держаться.

– А вы за что держитесь?
– За близких людей, которые стали единомышленниками, за книжки, детей, музыку, природу… За ветер и воздух, как говорил Пётр Наумович.

– Чем занимаются ваши сыновья?
– Старший оканчивает ВГИК и поступает в магистратуру, он учится на сценарном факультете. Мне кажется, у него есть способности. Во всяком случае, мне интересно читать его сценарии.

– Может быть, родится творческий тандем?
– Я с удовольствием посмотрела бы фильм по его сценарию. Последние две работы прочла, они мне очень понравились. С Петей мне интересно, помимо того, что я его просто люблю. Он умный. Ему 21 год, но иногда он относится ко мне покровительственно, как к младшей сестре. Младший – 11-летний мальчик Тимофей. Он очень чуткий человек. В семье у него есть прозвище Фёдор Михайлович. Потому что он, как Достоевский, особенно чувствует другого человека. Его точные и тонкие наблюдения о людях удивляют нас. Недавно ездили с ним в Петербург. Провела его по своим любимым местам. Это важно – почувствовать место. Были в Царском Селе, в пушкинском лицее. Потом пошли на Мойку, 12. Мне хотелось, чтобы Тимофей узнал Пушкина поближе. Когда ехали обратно, то увидели рекламу банка, где Пушкин в солнцезащитных очках, и реакция у Тимофея была крайне негативная. Потому что для него Пушкин стал живым – страдающим, мыслящим. Как Цветаева говорила: «После Пушкина все мы немножко ранены в живот». А если для тебя это так, то подобная реклама видится пошлостью и воспринимать её довольно болезненно. Когда искусство становится для тебя живым и прожитым, тогда это и называется духовной ценностью.



– Вернёмся к нынешней постановке. Ваш Антон Павлович – какой он?
– Недавно вычитала у Довлатова. Он говорит, что хочется думать как Толстой, чувствовать как Достоевский, но похожим хочется быть только на Чехова. Я тоже очень люблю Антона Павловича. Мне близка его тоска по подлинности, красоте и простоте проживания. Близко его болезненное неприятие пошлости мира. Пётр Наумович Фоменко говорил о Чехове, что он есть беспощадное милосердие. Именно беспощадное, но милосердие! Ему жалко людей, потому что они почему-то берут и портят себе жизнь катастрофически и навсегда. Не могут найти себя настоящего. Ну никак у них не получается, и потому людей жалко. А с другой стороны, это и страшно. Мне кажется, нужно помнить, какой жизнь должна быть. Или хотя бы ощущать тоску по такой жизни.

– Романсы, которые вы исполняете в фильмах и спектаклях, – это ведь не совсем пение, а почти исповедь. Как вы находите интонацию, от которой у зрителя комок в горле?
– Спасибо большое. Наверное, я просто пытаюсь не врать. У меня, конечно, нет выдающихся вокальных данных. (Вокальные данные П. Агуреевой высоко оценены музыкальной и театральной критикой. – Ред.) Просто пою то, что люблю. И никогда не смогу спеть песню, которая мне не нравится. Я, кстати, пробовала – меня попросили исполнить мелодию, к которой у меня не лежала душа. И получилось очень плохо.

– Вам приходится отказываться?
– Я часто отказываюсь. В кино так вообще постоянно.

– Вы работали с великими мастерами. Какой режиссёрский метод вам ближе – диктатура или сотворчество? А вы сами какой режиссёр?
– Я не строгий режиссёр, я – нежный. Но при этом требовательный. А если отвечать на первый вопрос, то, конечно, мне ближе сотворчество, когда режиссёр и актёр вместе ищут художественные средства для создания роли. Но это требует от обоих масштаба личности, глубокого человеческого содержания.

– Вспомню несколько ваших ярких ролей. Лариса Огудалова в пьесе «Бесприданница», Полина в спектакле «Одна абсолютно счастливая деревня», Антонина в фильме «Ликвидация»… Ваши героини всегда живут «на разрыв аорты». А не опасно ли для психики глубоко погружаться в характер таких женщин?
– Актёрская и режиссёрская профессия бесконечна, потому что человек бесконечен. Мне всегда интересно играть главную тему, мысль, которую заложил автор. Да, люди сложные. Но интересна прежде всего личность, которая идёт до конца. Мне и в жизни нравятся такие люди.

– А вы сами тоже идёте до конца?
– Не знаю. Мне не хотелось бы закончить трагедией. (Смеётся.) В искусстве трагедия приводит к катарсису, а вот в реальной жизни она может тебя разрушить. Поэтому надо как-то сопротивляться, искать свет, чтобы не потерять себя. Но в важных для тебя вещах – идти до конца. То, что с тобой происходит, создано в тебе и из тебя. Ты должен соответствовать тому пути, который тебе предназначен.

– Что даёт вам надежду в наши дни, когда кажется, что мир вокруг рушится?
– Мне действительно кажется, что мир рушится. Вы знаете, что сотворила с людьми цивилизация? Она сыграла с человечеством злую шутку. Цивилизация сделала мир очень удобным и якобы легко познаваемым. Можно нажать на кнопочку и получить информацию обо всём на свете. Но человек стал подчиняться формальной логике, а его душа тем временем превратилась в некий атавизм. Отсутствие потребности в поиске смысла – вот что страшно. Сейчас это приобрело масштабы бедствия.

– А как спасаться?
– Поиском глубины и простоты проживания. Уезжать на Дон, в деревню, и там читать книжки. Что я завтра и сделаю (интервью записано накануне закрытия сезона. – Ред.).

– Во что вы верите?
– Я верю в человека, в его совесть. Верю, что в человеке заложено чудо и что он может жить по законам духа. Это очень редко, но случается.

– Что нового планируется в театре?
– Сейчас думаю над русскими аутентичными сказками, которые собирал Афанасьев. Мне кажется, в сказках присутствует некий первообраз мира. И этот «ранний» образ мира не хочется терять, он всегда будет современным, потому что глубинные вещи не изменились.

– Какие это ваши режиссёрские «роды» по счёту?
– Если считать те спектакли, которые я делала одна, а не помогала кому-то, то четвёртые.

– Откуда брать идеи, если они заканчиваются?
– Они не могут закончиться. Разве умные книжки заканчиваются?

– Никогда!
– У меня всегда есть целая очередь из книжек, которые хочется прочитать. Как ещё спасаться? Наверное, надо искать людей, которые совпадают с тобой в образе мыслей, то есть единомышленников. К человеку более крупного масштаба надо тянуться, а к более мелкому – нет. Раньше я думала, что любого человека можно обратить в свою веру, и очень много времени потратила на то, чтобы объяснять тем, кому это было не по силам. Всё-таки у каждого есть свой потолок. Как говорила Ахматова, «если надо объяснять, то не надо объяснять». Лучше искать тех, с которыми этого не требуется. Хотя объяснять всё равно надо. Потому что людям сложно друг с другом.

– Полина, меня не простят, если не спрошу о ваших киноработах. Чем для вас стала «Ликвидация»?
– Не думаю, что эта роль для меня – актёрское открытие. Считаю, это очень хороший фильм, интересный, но мне не кажется, что я там сыграла нечто выдающееся. В театре у меня роли интереснее. И сложнее.

– Полина, а что нового сейчас у вас в кино?
– Я согласилась сниматься в фильме «Королевство кривых зеркал», мне понравилась идея. Насколько я понимаю, это будет некая антиутопия. Но немного волнуюсь: надеюсь, что кино получится не таким, как остальные сказки, наводнившие сегодня экраны.