Когда в наше старорусское село приезжают студентки краевого пединститута «за фольклором», в роли неизменного гида выступает ушастый пенсионер Аверьянов. Во-первых, живёт рядом с автобусной остановкой. Во-вторых, вечно торчит за забором: зимой с лопатой, как снеговик, летом – с тяпкой, как чучело.

– Да у нас уж померли все бабуськи, которые помнили. Вот разве что соседка моя баба Катя, – и хитренько при этом улыбается, разглаживая клочковатые, янтарно-мутные от табака усы.

– А она не откажет?

– Баба Катя-то? Святая женщина, кротости голубиной. Маленько проставитесь, она красненькое уважает, это уж как водится, подзаправите – изобразит в лучшем виде. Давайте-ка провожу, – Аверьянов не отказывает себе в возможности ещё раз насладиться театром одного актёра – и каким театром! Репертуар всегда один, но каждый раз в оригинальной трактовке.

Он не без удовольствия оставляет орудие труда, с готовностью возглавляет маленькое шествие. Идёт, посекундно оглядываясь, подпрыгивает при ходьбе: однажды что-то приколачивал, забыл, что стоит на табурете, и шагнул. Нога срослась плохо.

Кухня и горница у бабы Кати чистенькие, всегда свежевымытые и все в ярких подсолнухах: клеёнки на столах и на тумбочках, занавески, за иконой – и за той натыканы искусственные подсолнухи. Включит электрическую лампочку под потолком – даже если на улице пасмурно и льёт дождь, в избе отовсюду улыбаются рыжие солнышки.

Да в их селе все женщины чистюли: у кого окна грязные, или печки небелёные, или огород зарос – срам и позор. По преданию, местных лентяек сурово перевоспитывали: выводили в лес и сажали голой задницей в муравейник. Аверьянов жалел, что обычай ушёл в прошлое: «И бабам на пользу, и мужикам лестно. Телевизоров-то тогда не было».

Если вы подумали, что баба Катя пьющая женщина, – ошибаетесь. Красное винцо ей нужно чисто для настроения. Как полагается каждой уважающей себя певице, она сначала ломается. Заливается румянцем, машет руками: «Нашли артистку. Не в голосе нынче». Но после второй откашливается, строжеет, каменеет лицом. Начальную строку произносит речитативом, будто проверяя, пробуя себя. Так танцор не сразу выскакивает на сцену, чтобы закрутиться бесом, а разогревается, разминается мелким, бережным, семенящим шажком, притопом и прихлопом.

– В Одессе много, много ресторанов,
На каждой улице есть там ресторан, – она плавно поводит вокруг круглыми, чешуйчатыми от возраста и солнца руками – приглашает полюбоваться простором и шикарностью жемчужины у моря.

– В Одессе много, много хулиганов,
В одном квартале жил их атаман.

Студентки переглядываются, понимая, что их ждёт отнюдь не народное творчество.

Название города баба Катя произносит через «е» – якобы местных жителей люто бесит иное звучание, и даже существует байка, что они невзлюбили Горбачёва именно за его селюковскую «Одэссу». С другой стороны, коренной одессит Утёсов говорил «Одесса», и Марк Бернес в своих «Шаландах» пел через «е»…

– У атамана ботиночки со скрипом,
У атамана белый чуб назад.

Баба Катя вскакивает, суёт руки в воображаемые карманы воображаемого пиджака, хищной босяцкой походкой перекатывается с пяточки на носок в мягких шерстяных носках. Неожиданно, несмотря на внушительные габариты, делает коленце: хлопает по бёдрам, исполняет выпад и грациозный подскок назад, с ударом пятки о пятку.


Понятно, что до них ему нет дела, ведь он «сам красив и молодой» и любит Катю, Катеньку, Катюшу, забавляясь только с ней одной. Тот факт, что баба Катя является тёзкой главной героини, накладывает на исполнительницу ответственность: она поводит плечом, опускает ресницы и едва заметно усмехается. Она ведь тоже была молодой, и кто знает, о кто знает, какие роковые тайны хранит баб-Катина биография, какие лихие атаманы случались в её жизни.

– Но вот в Одессе появилась Лёлька,
Она ведь тоже красивая была:
У Лёльки косы чернее чёрной ночи,
У Лёльки тоже карие глаза.

В ход идёт воображаемая тяжёлая коса, которая поглаживается и перебрасывается через плечо, – а так-то у бабы Кати мужской полубокс цвета «баклажан» в шестимесячном перманенте: знакомая городская парикмахерша ухитряется завивать её на самую мелкую коклюшку.

Студентки уже давно выключили диктофоны и отложили ручки, заворожённые сидят, слушают. Интрига нарастает:

И вот однажды, сидя в ресторане,
Она курила и вино пила.

Баба Катя с разбега седлает табурет, закидывает ножку на ножку, опрокидывает в рот пустую рюмку. Отводит от рта несуществующую папироску, щурится льдистым взглядом сквозь выдуваемые колечки душистого дыма.

И вдруг схватила острый, острый ножик
И быстрым шагом к Кате подошла:
«Скажи ты, цыпа, ты табак не куришь,
Скажи ты, цыпа, ты вино не пьёшь.
Скажи: уступишь, уступишь атамана
Или живой отсюда не уйдёшь?»

Далее не обходится без душераздирающего индийско-бразильско-мексиканского «мыльного» штампа:

– А Катя смотрит на Лёльку с удивлением
И в ней сестру родную узнаёт:
«Скажи ты, Лёлька, где ты пропадала?
Тебя семья родная дома ждёт».

В общем, соперница юлит, намеренно забалтывает, уходит от ответа, явно хочет соскочить с обоюдоострой темы. А Лёльке рассусоливать некогда, ну и состояние аффекта – сеструха получает удар в грудь по самую рукоятку. Тут из туалета, или куда он отлучался, появляется атаман. Мгновенно ориентируется в обстановке, стреляет из пистолета в коварную Лёльку… успевая получить смертельный удар тем же ножом. В общем, финита ля комедия, получите распишитесь: бытовуха с тремя трупами.

И вот закрылись голубые глазки,
И вот закрылись карие глаза, – шёпотом заканчивает тётя Катя. Каждый раз, потрясённая, сидит на табурете, с болью плотно сжав губы: ей нужно время восстановиться, утихомирить тяжело вздымающуюся грудь. Отдышавшись, сообщает:

– Сильная вещь. Теперь уж так не напишут, – и промокает сухие глаза уголком фартука или платочком, который протягивают ей студентки.

– Аллёу! Бабушька Катья? Америка на проводе, Илон Маск беспокоит.

Баба Катя плюётся и отключает телефон, который разбудил её под утро, – по американскому времени вечер, который совпадает с бессонницей и ночным обострением чувства юмора у лопоухого Аверьянова.

Бабу Катю и соседа связывают сложные отношения. У обоих избы стоят сильно на отшибе, обоих нечасто навещают городские дети и внуки: в клубничный сезон, да на уборку картошки, да иногда на Новый год.

Аверьянов считает, что они ровесники, и не преминет лишний раз напомнить об этом. Баба Катя сердится и настаивает, что она моложе соседа на полтора года, но паспорт не показывает. Да вон зеркало лучше любого паспорта: Аверьянов старик, к тому же припадает на ногу, а она ещё хоть куда, «Лёльку» танцует.

По мнению бабы Кати, Аверьянов пустой никчёмный человек, язык во рту бренькает, как язычок коровьего бубенца, только вводит в грех задиристыми, с петушиным наскоком, разговорами. С ним опасно сесть к телевизору: обязательно что-нибудь эдакое ляпнет, хоть стой хоть падай. Смотрят «Поле чудес», и он лениво-уверенно, с позёвыванием бросит:

– Да это вовсе не Якубович, а двойник его. Я ещё молодой был – он своё колесо крутил. Ни в одном месте не постарел – так не бывает.

Баба Катя отшатывается:

– Айда-ко!

– Они там в телевизоре все двойники, – скучает Аверьянов. – Мильярды получают, легко ли от таких денег по своей воле на пенсию уйти?

Не хочешь да поверишь: у соседа телефон, в нём окошко в мир. Из него, помимо сведений из жизни небожителей, он черпает разные незнакомые слова: рандомный, лайтовый, де-фло-ри-ро-вать.

Жуёт дешёвый съёмный протез, как старая лошадь – железные удила. Кажется, вот-вот помашет мохнатыми ушами, отгоняя слепней. И снова принимается за своё:

– Вот ты, Катерина, чай шлычкаешь, а того не знаешь, что в это самое время крутишься со скоростью 460 метров в секунду. Что идентично 1600 кэмэ в час.

Ага, так и поверила, нашёл дуру. Тыща шестьсот! Это же какой страшенный ветер должен дуть, бошку оторвёт – а у бабы Кати вон панама на голове сидит плотно, и вокруг ни трава, ни деревья не качаются. Тут в автобусе едешь, высунешь голову в фортку – панамку сдует, и гайморит заработаешь.

Аверьянов горячо разъяснял:

– Так мы, голова садовая, вместе с атмосферой крутимся и в форточки не высовываемся. Вместе с нами всё едет, как в автобусе.

Хм. В автобусе на тракте попробуй попей чай – вмиг выплеснется и обварит колени. А здесь вода в стакане не шелохнётся.

– Тяжело с тобой, Катерина. Ты в школе вообще училась?

До седьмого класса училась, потом устроилась в городе на рынке уборщицей, оттуда и привезла песню про Лёльку и голубые глазки. Потом вернулась, пошла в свекловодческую бригаду: нужно было маленьких братьев поднимать. Да и что учила, давно из головы выветрилось.

В другой раз Аверьянов сидит, трясётся от смеха над тем же телефоном. На экранчике по вздыбленным, поставленным на попа рельсам несутся, орут люди: называется «американские горки». Смотришь – голова кружится и сердце ухает, не то что залезть и прокатиться. Бабе Кате миллион предложи – не согласится.

– За миллион? Ты подумай: на эти деньги крышу перестелешь. На забор останется. И на крыльцо. Мясные пироги будешь каждый день лопать.

– Ну если глаза завязать, – сдаётся баба Катя, не выдержав искушения.

Аверьянов, будто у него этот миллион в кармане, ставит условие:

– С завязанными глазами нельзя.

И баба Катя поддаётся, втягивается, торгуется:

– Тазепам проглочу, две таблетки.

– И тазепам нельзя, – Аверьянов непреклонен.

Тьфу ты. Опять хитрый сосед втянул её в пустопорожнее, бессмысленное чесание языком. Пристал, как банный лист к заднице.

– Грубая ты, Катерина. Ладно, я банный лист, а ты кто? А, Катерина, ты тогда кто выходишь? – и хохочет.

Баба Катя ретируется, поражаясь, как легко в очередной раз попала в ловушку.

Некоторые сельчанки переехали на тёплое квартирование в город, а кое-кто и безвременно на кладбище, как баб-Катина подружка Дуся. В Дусину пустующую избу нагрянула правнучка с компанией. Днём дрыхнут с задёрнутыми шторками – к ночи оживают, как нечистая сила. Музыка, грохот – всех соловьёв распугали. Прыгание через костёр, купание в пруду голышом, русалочий, сатанинский хохот. Старики дежурят на крылечках, боятся: не наделали бы пожар.

Ушлый Аверьянов всё про внучку разузнал: живёт в городе, не замужем, занимается кон-су-ма-цией.

– Тьфу, пакость какая, – плюётся баба Катя. – У Дуси, поди, косточки в гробу переворачиваются.

– А что, по-твоему, есть «кон-сумация»?

– И знать не хочу, язык марать.

– Эх, Катерина, каждый думает в меру своей испорченности. Вот ты самогон втихаря гонишь? Я к тебе на майские или ноябрьские прихожу угоститься не с пустыми руками: рыбки приношу, вяленого мясца. А ты в стакан подливаешь и давай ныть: крыльцо подправь, мешки перетаскай, курицу зарежь, то-сё. Забалтываешь, раскручиваешь меня, пока я пьяный, добрый. Ты и есть самая настоящая консуматорша. Я ведь тебе в пять раз больше по хозяйству сделаю, дешевле в магазине «беленькую» купить.

– Сравнил. С покупной похмел, а у меня как слезинка: на трёх перегонках, на ореховых скорлупках.

Однажды они стали свидетелями, как внучка и два парня тащили к мусорному контейнеру свёрнутый в рулон огромный ковёр. В тот же вечер ковёр этот был увезён бабой Катей на тачке (тяжёлый, зараза!), развёрнут на травке во дворе и тщательно осмотрен. Стелить его в избе она не собиралась: во-первых, уважала голые деревянные половицы, потому что чихала, пылесборник ей не нужен. Во-вторых, весь вывожен бог знает в чём, в расплывшихся липких чёрных пятнах.

Она его просто собралась порезать на длинные полосы сантиметров по сорок шириной – огородники знают для чего. Протяни такие дорожки между грядками – сухо, чистенько, не надо покупной тротуарной плитки. На зиму высуши, скатай – весной стели обратно. Куда с добром, на пять лет за глаза хватит.

Аверьянов, вытянув тощую шею, из-за забора с тревогой наблюдал за её действиями, всё больше приходил в волнение.

– Катерина, неладное ты затеяла.

Баба Катя молча показала ему кукиш. Повернулась необъятным задом и снова склонилась над ковром: примериваясь, щёлкала большими садовыми ножницами.

Аверьянов засуетился, отодвинул тайную доску на гвозде и проник в соседский двор.

– Чего припёрся?

– Я-то ничего, свидетелем буду. А вот ты – соучастницей и укрывательницей пойдёшь.

– Опять брешешь?

Аверьянов оглянулся, перешёл на шёпот:

– Заметила, в последнее время в Дусиной избе тихо? Вся компашка дёру дала, пыль столбом…

– Но? – насторожилась баба Катя.

– Не нокай, не запрягла. На ковре пятна-то видела? Кровь это. Явно у них смертоубийство приключилось. Замочили кого-то из своих – девок, поди, не поделили. В ковёр завернули, в лес труп вывезли, закопали, а ковёр того…

Баба Катя охнула, отбросила ножницы, схватилась за грудь. Чуяло её бедное сердце.

– Поздно, Катерина. Ковёр – вещдок, ты его весь заляпала своими отпечатками. Хоть хлоркой драй – бесполезно. Нынче у них такой приборчик имеется: хоп – и кровь проявится, как ни замывай. Называется – лазер.

Долго баба Катя умасливала Аверьянова выручить по-соседски, в ход пошёл тот же самогон. Сосед отбивался: «За недоносительство тоже статью могут пришить. Не хочется чалиться на старости лет». Всё-таки сжалился, нехотя помог – и делом, и советом. Во-первых, велел с себя всё до трусов сжечь в бочке, в которой ветки сжигала: и халат, и тапочки, даже передник. Самой сходить в баню, помыться в трёх водах до скрипа. А ковёр, так и быть, он уволочёт под покровом ночи к мусорке обратно. И на допросе в ментовке из него слова не выдавят даже под пыткой. Швейцарский банк, могила. Он не стукач какой-нибудь. Есть честное купеческое слово, а есть золотое соседское.

Через село проходила федеральная трасса, часто случались аварии. При каждой сирене и проносящихся красно-синих огнях баба Катя обмирала и бросалась к иконе, просила заступничества. Но прошёл месяц, другой – и она успокоилась: вроде пронесло. Ковёр тот давно увезли вместе с мусором, туда ему и дорога.

А как-то зашла к соседу домой, и нечто до боли знакомое привлекло её внимание. Ковёр своей персоной, вольно распластанный на всю залу и придававший богатый городской вид убогому аверьяновскому жилью! Отчищенный, разве что кое-где пятнышки остались, но незаметно на пёстрых узорах. Вот гад, вот чёрт хромоногий!

– Дак это… – заюлил Аверьянов. – Я, пока на мусорку тащил, приметил: осы больно к ковру липли, прямо роем гудели. Понюхал, палец послюнявил, облизнул – варенье! Ей-богу, варенье, вишнёвое! Хотел тебе сказать – да ты не в адеквате находилась, среагировала бы болезненно.

– Я бы тебе среагировала болезненно дрыном по лбу! – баба Катя повернулась и вышла, хлопнув дверью. Не будешь же за ковёр драться. И мучилась по дороге: как это у него снова вышло обвести её вокруг пальца?

Когда баба Катя была молоденькой (ещё до сорока), пошла за дёрном в лес и увидела на поляне ёлочку. Сизая, дымчатая, как голубичка, аккуратная, как игрушка, пушистая – прямо зацеловала бы, затискала. Выкопала с комом земли, посадила на углу между своей и аверьяновской избой. Поливала, рыхлила, палочкой подпирала. Ёлочке место приглянулось, пошла в рост и вымахала в могучую красавицу: не стыдно такую отдать в Кремль.

Баба Катя никуда отдавать не собиралась: это была её подружка. Лечила полезными смолистыми парами баб-Катину аллергию, ночью качалась-убаюкивала, делила одинокую бабью долю, днём давала густую тень. Вот эта тень не нравилась Аверьянову, и он начал заводить научные разговоры о пользе ультрафиолета и витамина D, о выработке посредством солнечных лучей вещества серотонина, якобы особенно необходимого в пожилом пессимистическом возрасте.

Наука не произвела впечатление, тогда Аверьянов обратился к суевериям и народным приметам.

– Слушай сюда, Катерина. Ель – дерево скорби, кладбищенская слава у неё. Энергетика тяжёлая, отрицательная, не зря еловые ветки втыкают в похоронные венки. По народному поверью, когда ель вырастет выше крыши, хозяин помрёт.

На что учёная баба Катя гнала его прочь частушкой, которую ещё мама певала в хрущёвские времена:

– Ты у нас таперья,
Как Лаврентий Берия,
Вышел из доверия.

Аверьянов не сдавался, вслух зачитал из телефона, что корни ели разрастаются горизонтально на десятки метров, могут проникать в микротрещины близлежащих фундаментов и постепенно их разрушить.

Мнительная баба Катя стала плохо спать. Представляла, как в это самое время еловые корни бесшумно змеями обвивают старенький фундамент, ищут выемки, вышелушивают бетон, гнездятся… И вот уже ёлка ей не подружка, а враг номер один.

Вызвонили альпиниста из города. Тот приехал, обошёл вокруг и огорошил: «Пилить не имею права. Езжайте в охрану природы, вам всё объяснят».

Там сидели такие же аверьяновы: кручу-верчу, обмануть хочу.

– Дерево это не ваше, а собственность муниципалитета, так как находится на муниципальной земле.

– Как не моё? Я его посадила, вырастила – и не моё? – поразилась баба Катя. – Ну, срубите на Новый год, городским ребятишкам на радость, – стала просить она. – Видела я на площади ваши кривобокие ёлки, срамота: три ветки, да и те привязанные. Она у меня вон какая пышная красавица. Я много за ёлочку не прошу, тыщ пять дадите…

Оказалось, не то что ей  не заплатят – самой бы не пришлось раскошеливаться.

– На новогодние ёлки у нас многолетний договор с лесхозом. И на дрова тоже. Вот мы в реестр вашу красавицу внесли, отныне она является частью районного природного ландшафта и имеет экологическую ценность. Тем более она голубая. Теперь вы в ответе: чтобы ни один волос, в смысле ни одна веточка с неё не упала. Иначе штраф и даже уголовный срок.
Господи, что делается!

Аверьянов заикнулся насчёт фундамента. Но и тут их ждала канитель: нужно писать заявление в департамент, вызывать специального человека – арбориста. Он обследует, определит статус дерева и его потенциальную опасность. Дальше: сделать выписку из ЕГРН, заказать экспертизу, при благоприятном решении оплатить экологический сбор и получить порубочный билет.
И за каждой бумажкой ездить в город – без штанов останешься.

Дома, оглушённые, отмылись от дорожной пыли, напились чаю с городским батоном, маленько пришли в себя. Сели обсудить ситуацию – ель покойно шумела над их головами, будто не чувствовала своей вины. Баба Катя была так расстроена, что даже не ругалась и не отмахивалась от вонючего аверьяновского табака. Он предложил хитрость: подрубить корни со стороны их домов, ёлка и не заметит. Ёлка не заметит, а если заявится этот, как его… ар-бо-рист. Потащит в суд…

Снова сидели, молчали.

– Давай спой, что ли, про Лёльку и голубые глазки, – это Аверьянов.

– Давай, – баба Катя была сегодня непривычно покладиста. Но вместо Лёльки само собой вспомнилось мамино, полузабытое, задумчивое, негромкое:

– Калина в овраге, малина в садочке,
Мать ждала со службы свово сыночка.

По лицу бабы Кати забродили голубые тени: она ещё здесь, но уже где-то далеко-далеко.

Вот приехал сына раннею весною,
Раннею весною, с молодой женою.
– Ох, здравствуйте, мамаша,
Рады ли вы мною?
Рады ли вы мною, молодой женою?

С каждой строкой она будто делалась моложе, глаза увлажнялись, темнели. Аверьянов поглядывал, поглаживал усы: в молодости льняные, как и лихой чуб назад, и глазки были не моргающие и блёклые, а ясные как небушко, и ноги крепкие и сильные: что в работе, что в пляске, и много сохло по нему девчат – это правда. И только чернокосая, черноокая неприступная гордячка Катерина павой проплывала мимо, бровью не вела.

– Рада я, сыночек, рада я тобою,
Только я не рада молодой женою.

Баба Катя едва заметно, мучительно раскачивается в такт песне: тут не требуется суетиться, играть и манипулировать лицом и телом.

Посадили сына за новый столочек,
Нелюбу невестку – в тёмный уголочек.
Налили сыночку вина с винограду,
Нелюбой невестке – зелёного яду.

Аверьянов спохватывается, вступает дребезжащим, блеющим тенором:
– Давай выпьем, милка, мы по половинке,
Пускай нас зароют в одной могилке.

Баба Катя ревниво укорачивает, оттесняет его, ведёт главную женскую партию:
– Схоронили сына во саду зелёном,
Невестку в овраге во сыром, глубоком.
Зарыли сына под сладкой малиной,
Молодую жёнку под горькой калиной.

Голоса бабы Кати и Аверьянова сливаются сильно, торжествующе:
– Калина с малиной срослися-сплелися,
Знать, мои дитятки крепко слюбилися!

В вечернем сыром воздухе тает, тускнеет песенное эхо. Оба думают в эту минуту о внуках. О том, чтобы всё в их жизни было ясно и чтобы не травили, не укладывали их в могилки злые силы.

И ель согласно покачивает, кивает, шумит широкой кроной.