Что страшнее чумы
15.10.2026 00:00
Что страшнее чумыВсего лишь лихорадка

Зимой 1771 года в московском Генеральном сухопутном госпитале (ныне – имени Бурденко) от непонятной лихорадки умер привезённый с турецкого фронта раненый офицер. А следом – и лечивший его доктор. Главный врач госпиталя Афанасий Шафонский, осмотрев трупы, забил тревогу – чёрные бубоны в паху означали: в Москве чума!

Госпиталь, где находилось около тысячи пациентов, закрыли от внешнего мира, и первую вспышку удалось ограничить 27 заболевшими. Но уже в начале марта стало известно, что на Большом суконном дворе у Каменного моста часто умирают работники. Администрация мануфактуры скрывала это, чтобы власти её не закрыли: умерших тайком хоронили по ночам.

Штаб-физик (главный врач) Москвы Андрей Риндер, лично отправившийся в очаг эпидемии, ещё надеялся, что это не чума, а всего лишь «гнилая лихорадка», случившаяся из-за тесноты и антисанитарии. Но сам заразился и умер. Все сомнения отпали, город охватила паника. От Суконного двора зараза стремительно перекинулась на другие районы, со всех концов сообщали о многочисленных смертях.

Начальствующий в Москве генерал-фельдмаршал Пётр Семёнович Салтыков, не зная, что предпринять, сообщил об эпидемии императрице. По указанию Екатерины город закрыли, выезжающих помещали в карантин, чтобы зараза не добралась до Петербурга. Мор распространялся по первопрестольной как пожар. По церквам зачитывали манифест московского архиерея Амвросия о «прилипчивой болезни», разъясняющий смысл ограничительных мероприятий. При его поддержке были устроены чумные больницы в Симоновом и Даниловом монастырях. Но население всячески старалось избегать карантинов и лазаретов, не доверяя докторам. Заболевших прятали, умерших хоронили тайно во дворах, их вещи прятали от сожжения.

Первый акт трусости

Чума пришла в Москву с юга. Второй год воюющая с турками русская армия вошла в Молдавию, но неожиданно на победоносное войско напал невидимый враг. В Яссах, где стоял корпус генерала Штофельна, в январе 1770 года в госпитале появилась лихорадка, сопровождавшаяся появлением бубонов. Штофельн, боясь поверить в чуму, приказал врачам подать ему письменный рапорт, что это просто «горячая лихорадка с пятнами».

Это был первый из череды актов трусости, глупости и халатности, приведших к ужасным последствиям. Подписать рапорт отказался лишь один из врачей. И это был первый из многих актов мужества, которые встали на пути заразы.

В Яссах умерло несколько тысяч солдат и горожан. Направленный туда доктор Ореус констатировал чуму и предложил ряд жёстких санитарных мер, встретивших было сопротивление Штофельна. Впрочем, оно быстро прекратилось в связи с заражением и смертью самого генерала.

Благодаря усилиям Ореуса зараза не перекинулась на остальную армию. Однако через заболевших гражданских болезнь перешла в Польшу, оттуда, уже в августе, на Украину. И несмотря на карантинные заставы на дорогах, ведущих в центр страны, к началу 1771 года «чёрная смерть» была в Москве.

Никакого способа не остаётся

Назначенный бороться с эпидемией генерал-поручик Пётр Еропкин мобилизовал всех московских врачей, постарался организовать выявление и изоляцию заболевших, усилил карантины, закрыл фабрики и общественные бани, привлёк к погребению умерших так называемых «мортусов» – осуждённых уголовников, пообещав им свободу. Одетые в пропитанные воском балахоны с прорезями для глаз, они длинными крючьями вытаскивали из домов и грузили на свои телеги трупы и заражённые вещи. Но народ распространял слухи, что мортусы увозили и бросали в могилы ещё живых людей. Родственники стали по ночам выбрасывать тела умерших на улицу, подальше от дома, чтобы власти не вычислили заражённое жильё.

В июле в больнице при Симоновом монастыре умерли все лекари. И тогда приехавший в город основатель русской эпидемиологии Даниил Самойлович некоторое время один, без квалифицированных помощников, обслуживал до полутора тысяч больных.

К сентябрю умирало до тысячи человек в день. Их хоронили в братских могилах на специально организованном кладбище (нынешнее Ваганьковское). Похороны сопровождались непрерывным колокольным звоном – считалось, что он отпугивал заразу. С той же целью на площадях горели костры из можжевельника и навоза.

Крестьяне и купцы боялись везти в город продовольствие, начался голод.

14 сентября градоначальник Салтыков написал императрице: «Болезнь уже так умножилась… что никакого способу не остаётся оную прекратить, кроме чтобы всяк себя старался охранить… Генерал-поручик Пётр Дмитриевич Еропкин старается и трудится неусыпно оное зло прекратить, но все его труды тщетны… Я всячески ему помогал, да уже и помочь нечем… И комиссия Еропкина ныне лишняя… сами ездя более болезнь развозят».

В отчаянии и испуге храбрый главнокомандующий, разбивший в 1759 году самого императора Фридриха, уехал в своё подмосковное имение. За ним сбежали обер-полицмейстер Николай Бахметев и гражданский губернатор Иван Юшков. Руководство городом, в котором при отсутствии власти воцарились хаос и мародёрство, взял на себя Еропкин.

Сбор средств на свечу

Другим столпом борьбы с эпидемией оставался архиепископ. Амвросий (Андрей Зертис-Каменский), известный как выдающийся богослов, осуществивший новый перевод Псалтири, – за три года до описываемых событий избранный архиепископом Москвы, благоустроил три главных собора – Успенский, Благовещенский и Архангельский. И обновил Чудов монастырь в Кремле, причём щедро тратил на это личные средства.

Но в первопрестольной Амвросия не любили. Во-первых, он был «чужой» – родился на Украине, по национальности молдаванин. Во-вторых, запретил торг молебнами на Лобном месте. Туда приходили священнослужители с сомнительной репутацией и бойко, с руганью и криками, зазывали народ и за плату служили прямо на месте панихиды и прочие молебны. Запрет не понравился не только этим попам, но и многим людям, кому удобнее было пойти на Лобное место, чем ждать в храме специально отведённого времени.

Недовольство усугубилось, когда Амвросий объявил противочумные меры: исповедовать больного на дому через окно или дверь, причащать, избегая прикосновения; если в заражённом доме родится младенец, крестить его при помощи повитухи, а священнику только произносить молитвы, пострижение же волос и миропомазание отложить до прекращения мора; умерших хоронить в тот же день, не завозя в церковь. Кроме того, Амвросий выступал против самочинных крестных ходов, распространившихся во время эпидемии по многим приходам.

…Сразу же после отъезда Салтыкова, 15 сентября 1771 года, в Москве вспыхнул бунт. И начало его непосредственно связано с Амвросием.

Один фабричный рабочий заявил: ему явилась Богородица, сказавшая, что за тридцать лет перед иконой Боголюбской Богоматери на Варварских воротах Китай-города никто даже свечи не поставил! Якобы за это Господь и покарал Москву моровой язвой.

Начался сбор средств «на всемирную свечу Богоматери». Икона висела высоко, к ней приставили лестницу. Все спешили приложиться к ней, собралась толпа, что, разумеется, способствовало новым заражениям.

Амвросий, услышав об этом, послал за советом к Еропкину. Поначалу думали перенести икону в церковь Кира и Иоанна, но затем решили только убрать лестницу, а ящики, в которые клались пожертвования, на время эпидемии запечатать во избежание грабежа. Для этого Еропкин прислал владыке унтер-офицера и шесть солдат.

Чумной бунт

Вечером к Варварским воротам под такой охраной подошли два чиновника. К тому времени к толпе примкнуло много дезертировавших солдат с оружием. Когда чиновник приблизился к ящикам с пожертвованиями, чтобы запечатать их, кто-то закричал: «Икону грабят!» Этот вопль подхватили сотни голосов. Люди забрались на Набатную башню и стали бить в колокол. Толпа бросилась на чиновника и охрану и убила всех.

Люди, крича, что архиепископ хотел увезти икону и присвоить пожертвования, ворвались в Чудов монастырь, где располагались его кельи. Бунтовщики били окна, крушили мебель. Библиотека владыки и его труды по церковной истории были сожжены, домовая церковь разгромлена. Не найдя Амвросия, обезумевшие люди жестоко избили его младшего брата, немощного архимандрита Никона, а затем бросились к винным погребам, которые «подогрели» мятежников для новых бесчинств.

Часть толпы отправилась громить карантинные дома и больницы. В одной из них напали на уже упомянутого доктора Самойловича, который спасся лишь чудом. Также грабили покинутые хозяевами особняки московской знати.

На следующее утро восставшие захватили Данилов монастырь и двинулись к Донскому, где укрылся Амвросий.

Поняв, что бежать поздно, архиепископ отправился в большую монастырскую церковь, где, молясь, по свидетельству очевидцев, произнёс: «Господи! Остави им, ибо не знают, что делают… Как смертью Ионы укротилось волнение моря, так и моей смертью да укротится волнение народа».

Толпа ворвалась в церковь. Владыку выволокли за ворота и устроили допрос: «Зачем не ходил в крестных ходах и запрещал молебствия? Зачем учреждал карантины? Зачем отказал хоронить мёртвых при церквах?» Амвросий начал объяснять, что именно из-за заботы о них принимались эти ограничения. Его речь начала уже менять настроение людей, и тогда пьяный лакей закричал: «Он же колдун и морочит вам голову!» – и ударил Амвросия колом. Толпа, повинуясь стадному чувству, включилась в избиение.

Окровавленное тело лежало на месте убийства до следующего дня, когда его внесли в собор.

Окончание мятежа

16 сентября почти вся Москва находилась в руках мятежников. Гарнизон разбежался. Еропкин еле набрал около 130 добровольцев из солдат и полицейских, нашлось и несколько пушек. Столкнувшись у стен Кремля с десятитысячной толпой, он велел сделать для устрашения холостой выстрел из пушки, но, поскольку никто не убит, бунтовщики, наоборот, решили, что их хранит Богородица, и смело ринулись на солдат. Генерала ранили камнем в ногу, сильно ударили дубиной по голове. Мятежники захватили пушку и развернули её к Спасским воротам, но выстрелить не сумели. Солдаты отбили орудие, после чего стрелять по толпе пришлось уже по-настоящему.

Понимая, что не выстоит, Еропкин прискакал в расквартированный под городом Великолуцкий полк и, приняв командование, вечером ввёл его в Москву. Конница рубила бунтовщиков на улицах, солдаты ружейным огнем и штыками перебили мятежников в Чудовом монастыре. 17 сентября бунтовщики опять подступили к Кремлю с требованием выдать Еропкина и освободить пленных, но баланс сил уже изменился. После трёх дней кровавых стычек бунт был подавлен.

Еропкин отправил Екатерине II доклад о произошедшем, прося прощения за кровопролитие в Москве – по его данным, было убито около ста бунтовщиков (по другим сведениям – до тысячи). Еропкин просил императрицу снять его с должности. Но та выслала генералу приказ об увольнении с непроставленной датой, давая возможность распорядиться им самостоятельно, а также наградила 20 тысячами рублей и четырьмя тысячами крестьян, от которых он отказался.

А 26 сентября в город въехал фаворит Екатерины Григорий Орлов во главе четырёх гвардейских полков, с чрезвычайными полномочиями, штатом лекарей и неограниченными средствами.
Войска были отправлены в Москву ещё до начала бунта, а прибыли уже после его подавления, но именно день их прихода считается датой окончания мятежа.

Орлов, возвращайся

В Москве начались аресты. Среди трёх сотен задержанных большинство были крепостные, а ещё десятки солдат, 23 купца, семь священников и один дворянин. 173 человека по решению суда были биты кнутом и сосланы на каторгу, четверо, признанных непосредственными убийцами Амвросия, повешены. Суд над участниками Чумного бунта положил конец негласному мораторию на смертную казнь, действовавшему с начала правления Елизаветы Петровны.

По приказу Екатерины у созывавшего бунтовщиков колокола Набатной башни «вырвали» язык.

Граф Орлов, сам выпросивший у государыни разрешение отправиться на борьбу с чумой, действовал очень энергично. Он приказал открыть специализированные инфекционные больницы, поднял жалованье докторам, обещал компенсацию семьям в случае гибели врача. Орлов лично обходил больницы, проверяя качество содержания больных.

В городе были уничтожены все бродячие животные. Мародёров казнили на месте. Тем, кто пытался скрыть умерших, грозила вечная каторга.

Чтобы торговцы не боялись заразиться, привозя продовольствие в город, были организованы специальные торговые ряды со рвом между продавцами и покупателями, деньги передавались в плошке с уксусом.

Благодаря этим мерам чуму удалось остановить в кратчайшие сроки. Всего, согласно отчёту, предоставленному Орловым, с начала эпидемии в Москве умерло около 50 тысяч человек, в письмах Екатерины встречается вдвое большее число.

К началу 1772 года императрица отозвала Орлова в Петербург – Москва была признана «благополучной».

…Сегодня, когда появляются сообщения о единичных случаях заражения чумой в Иркутской области, следует помнить: в наши дни эта болезнь не смертельна и быстро подавляется полусинтетическими антибиотиками широкого спектра.

Алексей БУШМИН
Фото: Shutterstock/FOTODOM

Опубликовано в №39, октябрь 2026 года