И вот как-то раз на очередное собрание классная руководительница пригласила директора. Тот не стал долго объяснять причину своего появления – прямо заявил, что школе нужен ремонт и руководство рассчитывает на финансовую помощь родителей. Всем надо сдать деньги. С каждого по столько-то. Погрустили, повздыхали и в итоге договорились, что к концу недели все родители принесут наличные и передадут классному руководителю. Собрание окончено.

Увидев эту девочку, внук просит отпустить его с ней поиграть. Приходится объяснять и про тепловой удар, и про солнечный. Вот и сегодня в два часа дня звонок в дверь. Выхожу, пока никто не слышит, чтобы выпроводить девочку. А за дверью стоит моя знакомая. Мы познакомились на улице, хотя я знаю, что этого делать нельзя.

Подошли две женщины примерно моего возраста, спросили, можно ли присесть рядом. Я молча кивнула. У них была одна порция плова на двоих. Сели напротив меня, и я заметила, что они очень похожи. Задалась вопросом: родственницы или сёстры? Если сёстры, то не похоже, что родные. Может, даже троюродные. Но что-то не так с родством. Женщины двигались почти синхронно, ели так, словно медленно и плавно танцевали вилками в чашке с пловом.

В эту квартиру меня принесли из роддома, из неё я уехала в Россию. Я стояла, смотрела на родные окна. И не чувствовала ничего. Ждала, ну когда же из глаз брызнут те слёзы, которые комом стояли у меня в горле тридцать лет. Не дождалась. Всё чужое. Совсем. И пока мы ехали обратно в гостиницу, в голове как будто вращались шестерёнки, а не мысли.

Когда я взялась за дело, то начала с обустройства личного пространства для ребёнка. Обставили комнату так, чтобы это была только комната девочки. Читали вместе вечерами сказки и в течение двух лет упорно занимались школой. Выходной у нас был один – воскресенье. Каникул не было. Занимались, занимались и еле догнали школьную программу. В четвёртом классе её знания оказались на уровне первого. Но в конце пятого она уже начала получать пятёрки за контрольные.

Муж с отцом поговорил – может, лучше не ехать. Отец отвечает:
– Мать покоя не даёт, с Нового года с этим морем носится. Да ничего, съездим, даст бог, хорошо всё будет.
Предложили ей поехать одной, тоже в позу встала:
– Чего это я одна должна ехать? Я уже билеты купила! И вообще, врач сказала, что ему на море можно!

В течение двадцати лет Ирка работала как заведённая. В браке родилось трое детей: два сына и дочь. Старший сын уже взрослый, средний перешёл в последний класс, а дочка пока в младших классах. Мама очень помогала Ире с детьми и вообще. А вот муж нигде официально не работал ни дня. Однако денег, заработанных Ирой, хватало на всех. Отдыхали в Мексике и Аргентине. Ира купила большой дом в пригороде, дачу недалеко от города.

Но тут внук «просёк фишку», что если начать кряхтеть и хныкать, то бабки тут же хватают на руки и начинают всячески развлекать, только что лезгинку не танцуют. Всякие погремушки, шуршалки и гремелки уже были неинтересны. Вечерело. Кое-как смогли попить по очереди чай. Потому что заполошно носились вокруг него. Меняли подгузники, мыли попу, раза три с горем пополам переодели.

Жильцы стали привыкать к бабушке и здороваться. Многие звали по отчеству – Макаровна. И шептались о том, что старушка попрошайничает у магазина, который занимает первый этаж дома с другой стороны, а тут, на лавочке, отдыхает. Макаровна обычно стояла у кустов напротив входа в продуктовый сетевик.

К пенсии мужик совсем одурел, пил безбожно, опустился до предела. В штаны надует и валяется под забором. Придёт среди ночи – то орёт, то драться лезет: «Ты проститутка, всю жизнь меня позоришь!» Дети – её дочка и их общий сын – уже взрослые, хорошо устроились финансово, купили матери отдельный домик. Она барыней зажила, сама себе хозяйка. Никто не третирует, тишина, покой и чистота в доме. Не помню уж, развелись или просто разъехались.

Чуда не произошло. В 2014 году случился рецидив опухоли. Снова операция, реанимация и… Тогда же в Киеве победил Майдан. На несколько моих писем Оксана не ответила, но совершенно неожиданно написала спустя год: «У меня всё плохо. Надежды никакой. В выздоровление не верю. Мне хуже уже не по дням, а по часам. Голова раскалывается от боли. Лекарства не действуют. В больницу не берут. Боюсь за дочь – ей всего десять лет.