Оксана поначалу не поняла, чего они припёрлись и к чему эти расспросы по «кацапiв та жидiв» с намёками, что пора и в родное село возвращаться… Пыталась сказать, что ей ещё два года в институте учиться, – так не понимают и в ответ только одно: как можно так долго жить среди москалей? Сказала про образование, так фыркают в ответ: зачем оно дивчине за двадцать? Налилась – лопнет вот-вот, замуж пора, детей рожать…

Деваться некуда, и баба Вера скрепя сердце согласилась переехать из своей деревеньки в городскую квартиру. Она чувствовала, что уезжает навсегда, и от этого ей особенно больно было расставаться с родными местами – со старым, но таким душевным и надёжным домом, где она поселилась, выйдя замуж, и где провела всю жизнь, с садом, где вместе с мужем сажали яблони и вишни, с родником за околицей, который выкопал и обустроил трудолюбивый муж…

Получается, что за пять лет учёбы я пробежал минимум пятьдесят десятикилометровых кроссов! Зачётному мероприятию ежегодно предшествовали как минимум три курсовых собрания, где нам настойчиво, убедительно, нежно, а порой и зловеще внушали, что мы должны выложиться, не подвести, не посрамить, не ударить лицом, не сойти с дистанции и, не дай бог, дистанцию не срезать, и множество прочих «не», «не», «не»… Получается, что лыжи в душе юного отпрыска ассоциировались даже не с физическими нагрузками, а с запугиванием, принуждением, угрозами.

Я была запуганным безответным существом. Натерпелась всякого. В 15 лет сбежала к бабушке, папиной маме. Нашла свою мать, она жила в другом районе с новой семьёй и тремя детьми. Тогда и узнала, что у меня есть две сестры и брат. Только нашла я её зря, меня там никто не ждал, и никто мне не обрадовался. Как оказалось, примерно в это же время мать разыскал ещё один мой брат, старший. Его она тоже бросила, ещё прежде меня. Мы с ним подумали и решили жить, как жили раньше, а мать оставить в покое. Он уже был взрослый, самостоятельный, а я вернулась к бабушке.

У Любы всегда много посетительниц – чаёвничают, грызут карамельки, стрекочут. Обычно женские клубы образуются в парикмахерских, но там не рассказывают таких захватывающих историй. Вообще, нынче дешевле купить новую вещь, нежели реставрировать старую. Но у Любы копеечные расценки. Пришить пуговицу с петелькой – сорок рублей, вставить «молнию» – сто. Заказов много, приходится брать работу на дом. Голова свободна, и она пристрастилась слушать детективные истории.

Лена и Алексей стояли перед ней, уставшие после длинного насыщенного дня – роспись назначили на десять часов утра. Потом они с друзьями катались по городу, фотографировались у памятников и с пяти до одиннадцати вечера праздновали в кафе. И вот наконец приехали домой, мечтая сесть на кухне, вытянуть ноги, не торопясь поесть и попить горячего чая. Но путь на кухню преградила свекровь, заявившая, что питаться они будут отдельно. Особенно потрясло Лену, что в коротком перечне общих продуктов числилась даже вода.

Если я или муж не откликались на её просьбы помочь по хозяйству – а помогать ей требовалось каждые выходные, невзирая на то, что у нас маленькие дети, – мама обижалась, не разговаривала с нами. Но это же мама, так что я первая возобновляла общение. Помню, во время одного из конфликтов она, сидя за столом, вдруг закрыла лицо руками, словно готовясь зарыдать. Я подошла и обняла её со словами...

Немолодая, но и не очень старая женщина в пижаме с пандой сидела в кресле и задумчиво смотрела в окно. Там, в ранних зимних сумерках, тепло и разноцветно светились окошки соседних домов, многие из них уже были украшены новогодними гирляндами. Дверь тихонько приоткрылась, и в комнату заглянула Надя.

– Мамочка, ты в окошко смотришь? – ласково спросила дочь.

В воскресенье у нас в штабе, где мы плетём сети и собираем гуманитарку, кипит работа. Среди тех, кто плетёт, есть сёстры милосердия – мы профессионально ухаживаем за ранеными. Есть те, кто приезжает в госпиталь с гостинцами помогать покормить выздоравливающих – весь перечень того, что можно, строго согласован с диетсестрой и руководством госпиталя. Сижу, делаю нарезку лент «травкой» и «ёлочкой» для сетей. Рядом кипит работа – плетут.

Я часто бывала у неё на работе. Живу в пригороде, а когда еду в город, то остановка рядом с её работой. Почему не зайти к дочке и не купить заодно в их же фирме продуктов? Там я однажды и увидела этого парня. Хорошего впечатления он не произвёл. Рост выше среднего, худой, красавцем не назовёшь. Не знаю, почему обратила внимание на руки. Мама дорогая, они у него как у подростка, худенькие, маленькие. Я, будучи в шоке от увиденного, стояла и молчала.

В мою детскую память врезалось, что людей на ногах стало уже мало – больше лежачих под заборами. Мы давали лепёшки тем, кто протягивал руку, остальных подбирала санитарная машина. Тогда осталось много сирот и беспризорников. По воскресеньям мы с папой отправлялись в сад пединститута, бывший графский, где они собирались. Помню, я несла хлеб в обеих руках.

Он сейчас так работает, как никогда не работал: две недели в месяц по несколько часов в день. Ещё успевает на дневной сон домой заехать и все новости посмотреть. У нас в семье на самом-то деле как раз я невыспавшаяся: третий год сплю по два-три часа в сутки. Потому что именно в моей голове всё время вертятся мысли о том, как победить разруху и в какие учреждения отправлять письма.