– Ну что, Марина, если у вас нет ко мне вопросов, я готов на них ответить!

– У меня к вам масса вопросов, Олег Александрович! Первым делом, мне интересно, откуда ноги растут – ведь все мы родом из детства. Вы родились в Сибири, в посёлке Харик. Кстати, где ставить ударение?
– Ударение на первом слоге – Харик, это бурятский топоним, он означает «мороз» или «зима». А вот посёлок Зима, который находится рядом с Хариком, с бурятского переводится «яма». Во как! В Иркутской области очень много бурятских названий.

– Это та самая станция Зима, о которой писал поэт Евтушенко?
– Та самая, где он родился и где я снимался у него в картине «Детский сад». В Зиме! Это мой первый фильм, у меня там эпизод. Я запомнил, как Евтушенко бегал по съёмочной площадке, он был просто огонь, в нём оказалось столько энергии! Высокий, длинный, в огромной лисьей шапке… Шёл 1983 год, мне тогда было 23. Я уже вернулся из армии и поступил в театральное училище в Иркутске. К нам пришёл Евтушенко, посмотрел на студентов и спросил: «Хотите сниматься?.. Вот этого берём, этого, ты, ты, ты…» Он и до этого к нам в училище приходил, читал стихи. И Валентин Григорьевич Распутин навещал, представлял свои рассказы, разговаривал со студентами.

– А что такое сибирский характер? Как отличить сибиряка от москвича?
– Сибиряки – люди без фиги в кармане, честные и отзывчивые. В них отсутствует двуличие, они настоящие. Это я с годами стал понимать, ведь мне уже 66. Иногда я приезжаю в Сибирь и внимательно смотрю на этих людей. В последнее время они немножко меняются, но сибиряки старой закалки – по-прежнему настоящие люди. Я помню сибирский характер своей мамы. Например, к ней приходили, просили деньги в долг. А у мамы не было денег, и тогда она перезанимала у других, чтобы помочь людям в затруднительном положении. Представляете? Всегда кого-то защищала, всегда кому-нибудь помогала. Боевая женщина. Вообще сибиряк отличается тем, что он одинаковый и снаружи, и внутри. Говорит напрямую и, даже если орёт и матерится, всегда придёт на помощь! В трудную минуту не бросит, не предаст.

– Ваша мама была директором Дома культуры. Благодаря ей вы выбрали творческую профессию?
– Не только благодаря маме. Повлияли и мама, и папа. Мой отец – художник, он писал портреты и натюрморты, но не только. Он был разносторонний в этом смысле, как и мой брат, который тоже, царствие ему небесное, работал художником. Мог нарисовать всё, работал в том числе оформителем. Знал чеканку, резьбу по дереву. А папа ваял скульптуры из гипса. И ещё отец играл на баяне в том же Доме культуры.

– А когда вам исполнилось двенадцать, семья переехала в город Усть-Кут на строительство Байкало-Амурской магистрали…
– Отца и маму пригласили на эту стройку. Папу – как художника-оформителя, а мама сначала была директором киносети, а потом – директором Дома культуры в Усть-Куте.

– БАМ строили на ваших глазах?
– Строительство БАМа оставило отпечаток на всех, кто там жил в то время. Люди из разных республик, дети разных народов существовали дружно, как единая семья. Всех селили в щитовые домики, но двери в них никогда не закрывались, никаких замков! Ходили в гости, всем делились, в магазинах покупали не только для себя, а ещё и для соседа. Ну а мы жили в пятиэтажке в самом центре Усть-Кута. Когда я подрос, тоже потрудился на БАМе, заработал себе на пианино, о котором мечтал.

– А кем вы работали на БАМе?
– Я строил дорогу. Клал бетон. Мне было пятнадцать лет, так что всё нормально.

– Что интересного можно увидеть в Усть-Куте?
– Туда можно поехать на рыбалку. Сам город – типичный для тех краёв, но если отправиться дальше, вниз по реке Лене до моря Лаптевых или хотя бы до Якутска, – там обалденная красота! Сейчас Лена не такая широкая, она высыхает, а в моей юности была гораздо шире. И вот мы шли по ней на теплоходе, видели тайгу и Ленские столбы – это высоченные скалы. Когда я после школы поступил в Осетровское речное училище, то много ходил по Лене на агиттеплоходе. Это такая красота – просто обалдеть!

– А почему вы решили поступать в речное училище? Ведь актёрский талант проявлялся с детства.
– Да, ещё в школьные времена я ходил в драмстудию. Но романтика, ёшки-матрёшки! У нас было речное училище, а вы знаете, какая красивая форма у речников? Чёрные брюки клёш, эти фуражки, понимаете? Вот эта красота меня подкупила. Я же думал – сплошная романтика, ходи на корабле по реке, а может, и по морю. Но потихонечку вся романтика ушла. Я понял, что у меня всё-таки другой путь. В речном училище играл в духовом оркестре партию первой трубы. И в армии тоже попал в оркестр. Потом поступил в театральное училище, и там всё было связано с музыкой. Музыку преподавал отец знаменитого пианиста Дениса Мацуева, Леонид Викторович Мацуев. А Дениску-то я помню ещё маленьким. Мы с ним играли в четыре руки, а порой я ему на трубе подыгрывал. Недавно встретил его, он спросил: «Ты трубу-то не бросаешь?» Я ответил: «Изредка дую». Но изредка, конечно, не считается. Труба – очень сложный инструмент. Губы должны всё время находиться в форме. Надо дуть каждый день, чтобы соответствовать, иначе ты не профессионал, а дилетант.

– А как после окончания с красным дипломом Иркутского театрального училища вы оказались в Самарском театре драмы?
– Мой иркутский педагог Борис Самойлович Райкин, дядя народного артиста СССР Аркадия Райкина, сказал: «Не зарься ты на Москву и Ленинград. Хочешь получить настоящую мощную театральную школу – поезжай к Петру Львовичу Монастырскому в Куйбышев. Это один из лучших режиссёров СССР!» Борис Самойлович лично знал Монастырского. А у меня было много предложений к окончанию училища. К нам в те дни приезжал театр «Современник», и Олег Павлович Табаков заодно набирал себе курс в Школе-студии МХАТ. Я пришёл на показ, почитал, он послушал и сказал: «Я тебя беру сразу на второй курс». Но Райкин меня отговорил: «Если ты уйдёшь, когда впереди экзамены и четыре выпускных спектакля, это будет предательством с твоей стороны. У тебя везде главные роли!» И вот я окончил с красным дипломом театральное училище в Иркутске и ринулся в Куйбышев к Монастырскому.



– Как появился в вашей жизни этот особый юмор? Унаследовали от родных?
– От бабушки Ефросиньи Михайловны, да и от мамы тоже. Обе были с юмором. Бабушка у меня была вторая Фаина Георгиевна Раневская. По способу существования, манере говорить, по поведению и фактуре. Она отличалась острым умом, блестяще импровизировала, голос был мощный, зычный. Надо было записывать за ней! Деды вспоминали, как во время войны заготавливали зерно, а бабушка тогда работала на полуторке. Все очень уставали, ведь работали до изнеможения, ложились отдыхать прямо под колёсами машин. И вдруг пыль столбом, несётся полуторка. Это летит Фроська-лихачка, как они звали мою бабушку! Приезжала, сразу начинала хохмить, всех подбадривала, порой с матерком, но людям становилось легче и веселее. Она поднимала дух. Артистка-юмористка!

– Несмотря на то что ваша история связана с Сибирью, в Белоруссии вас тоже считают своим. Почему?
– Я всё-таки прожил там пятнадцать лет. Даже стал актёром года. И корни у меня тоже оттуда, ведь фамилия Акулич – белорусская. Прадед был хозяином конного завода и ткацкой фабрики в Витебской губернии. После революции его раскулачили и сослали в Иркутскую область. Там родились мои дедушки, бабушки и родители. Конечно, жизнь в Минске отличалась от жизни в Москве, особенно тогда. Но всё равно это был один Советский Союз. В Белоруссию я уехал в 1989 году, работал в Ансамбле песни и пляски Вооружённых сил, Театре киноактёра и Молодёжном театре. Работал на телевидении, в общем, оказался своим.

– И вскоре вы стали главным прапорщиком страны уже в «Армейском магазине» на Первом канале.
– Да, ведущая «Армейского магазина» Дана Борисова узнала обо мне, попросила дать кассету со своими записями, показала её Александру Ильину – создателю и первому ведущему этой передачи. И меня пригласили ведущим. Я ездил из Минска в Москву на съёмки. Потом началась работа в сериале «Ускоренная помощь», который снимали в Белоруссии. Я играл главную роль – доктора Попова. Затем снимался в Ханты-Мансийске в сериале «FM и ребята», где у меня тоже одна из главных ролей.

– А потом – «Моя прекрасная няня», «Каменская», «Одинокое небо», «Чонкин»…
– Это всё эпизодики!

– Вы часто в них появляетесь в образе полицейского или военного.
– С «Армейского магазина» началось. Так всегда происходит у актёров. Когда какая-нибудь роль хорошо пошла, начинают предлагать подобные образы, всё время и везде. К сожалению.

– А кого вы хотели бы сыграть?
– Я многое могу сыграть. Согласен и на драматические, и на комедийные роли, ведь вообще-то я актёр разноплановый. Просто хотелось бы, чтобы роли были главные. Я в состоянии «протащить» на себе сюжет и украсить фильм тем, что у меня уже накоплено, пониманием того, что такое, например, комедия. Я же воспитывался на замечательной старой комедийной школе Евгения Леонова, Леонида Куравлёва, Луи де Фюнеса, Фернанделя. У них были очень яркие типажи, интересные, запоминающиеся лица, не бытовая органика.

– Какой свой текущий спектакль вы считаете лучшим?
– «Как пришить старушку» по пьесе Григория Горина в московском Театре комедии (адаптация Г. Гориным пьесы американского драматурга Джона Патрика «Дорогая Памела». – Ред.). Там же идёт прекрасный спектакль «Пигмалион», а ещё комедия «Счастливый случай». Это постановки позволяют и подумать, и посмеяться, а где-то даже и всплакнуть.

– Я так понимаю, часть вашей семьи осталась в Минске, а другая сейчас в Москве?
– Хорошо сказали, Марина! (Смеётся.) Да, моя первая жена и старшая дочка Валентина живут в Минске, а вторая жена и младшая дочка Маша – в Москве. Старшая уже большая, весной ей исполнится 34 года. Внуков у меня пока нет. Валя в прошлом году вышла замуж. Она художница, сейчас больше занимается оформлением. В дедушку пошла, в моего отца! А Маше пятнадцать, она мечтает стать хирургом. И уже сейчас готовится к этому, ходит на специальные занятия. Я её выбор поддерживаю.

– Почему?
– А вы хотите, чтобы я потащил её в актрисы? Ну нет! Я всегда говорил: если можешь не быть артистом – не будь им! Это очень сложная профессия. От везения многое зависит. Я знаю прекрасных талантливых профессиональных артистов, но что-то у них не идёт. Не берут ни туда, ни сюда, хотя они могли бы переплюнуть многих. В такой ситуации наступает выгорание. И опустошение. Разочарование в профессии. Поэтому они просто обречённо ходят в театр как на монотонную работу.

– Без вдохновения?
– Да. С годами разочарование накапливается. Потому что ты утыкаешься в стену: и здесь нет, и там опять нет, и снова нет. Понимаете? Актёрская профессия очень тяжёлая. А настоящий актёр – человек ранимый. Творческие люди вообще тонко устроены. Они всё глубоко переживают внутри себя.

– Но эти страдания оправданы ответной реакцией зрителей, энергией любви, которая талантливым актёрам возвращается кратно.
– Согласен. Поэтому многие и хотят быть артистами. Особенно женщины. (Смеётся.)

– Желаю вам много новых ролей не только в театре, но и в кино! И умных, чутких режиссёров.
– Дело в том, что в последнее время режиссёры зависят от продюсеров. Но об этом давайте не говорить. Давайте о позитивном!

– А давайте о реальном. Всем надоели безликие актёры, которые мелькают из фильма в фильм. Поэтому-то многие предпочитают смотреть старое кино.
– И мне хочется смотреть старые фильмы. А почему? Потому что там – живые глаза. Там – жизнь! На лице артиста были видны все его профессиональные накопления, весь жизненный опыт, всё пережитое горе и счастье – всё в актерскую копилку! А сейчас время бежит очень быстро, всё меняется, люди стали легче ко всему относиться. И артисты тоже. Конечно, есть очень хорошие молодые актёры, вместе с которыми я работаю, но лучших – мало. И это наблюдается во всех профессиях, какую ни возьми. Врач, учёный, спортсмен, писатель… Настоящих – единицы. Так происходит в жизни.