В 1997 году мне было 47. Можно сказать, ещё молодой мужчина, старший следователь прокуратуры небольшого городка на Южном Урале. Физически и психически здоровый человек, который не верил ни в Господа Бога (да простит мне это Всевышний), ни тем более во всякую нечисть. Я привык объяснять рассказы о всяких непонятных явлениях излишней эмоциональностью или буйной фантазией лиц, которые якобы являлись их очевидцами. А чаще списывал эти байки на темноту и невежественность таких людей. Но так продолжалось лишь до определённого момента. И вскоре он наступил.

Был конец июня. Утро. Я находился в своём служебном кабинете, когда в дверь постучали. Разрешаю: «Заходите!» – и тут в кабинет вошла яркая молодая особа. Очень симпатичная, с хорошей фигурой, прилично одетая. Красивая девушка, отметил я про себя, но никаких посторонних мыслей, клянусь, при этом не возникло. Да и возникнуть не могло: я к тому времени был счастливо женат вторым браком на женщине моложе меня на десять лет. Моя жена – красавица, не обделена волнующими формами, так что я уже года два-три ни на каких женщин не западал.

Эту девушку я вызвал повесткой на допрос в качестве формального свидетеля по уголовному делу. Сейчас уже точно не помню, что именно там приключилось – то ли без вести пропал её сосед по подъезду, то ли его где-то нашли мёртвым. Мне предстояло выяснить всё, что только возможно, про этого мужчину, – как жил, с кем общался, с кем враждовал, часто ли разговаривал со свидетельницей и о чём именно. В общем, обычная рутина.

Девушка присела на стул и очень спокойно отвечала на первые вопросы, касавшиеся её биографии. Допрос на глазах превращался в светскую беседу, и мне в какой-то момент начинало казаться, будто мы со свидетельницей являемся старыми приятелями, а предмет нашей беседы – ни к чему не обязывающий трёп. Но позже стало ясно, что это ощущение абсолютно обманчиво.

Внимательно изучил её документы, заполнил анкетные данные. Свидетельнице 27 лет. Работает в военкомате, а сейчас собирается в декретный отпуск. Я приступил к основной части допроса, и тут поведение молодой особы резко изменилось. На все мои вопросы девушка отвечала односложно: «Нет, не знаю. Ничего не слышала. Нет, мы не общались, ничего интересного не могу вам сообщить». И так далее. Все мои настойчивые попытки выудить из неё хоть что-нибудь ценное терпели полный крах.

Меня даже несколько изумила такая неприступность. Благодаря характеру своей работы и жизненным наблюдениям я хорошо знал, что женщины в основном народ словоохотливый. Некоторым только дай возможность, потяни за нужную ниточку, и они сами всё расскажут. Хотя, конечно, самые умные помалкивают о чужой жизни, живя по принципу «как бы чего не вышло». Однако свидетельница вела себя странно. После такой оживлённой беседы вдруг замкнулась и перестала идти на контакт.

Едва я закончил заполнять анкетные данные и перешёл к вопросам по существу, у меня в голове появилась странная мысль, будто не моя, а какая-то чужая. Она прозвучала, словно команда: «Встань и поцелуй её». Поначалу я даже опешил: что за бред сивой кобылы? Как такое вообще могло прийти в голову мне, следователю? Никогда прежде не целовался и не обнимался с допрашиваемыми или подозреваемыми, о таком даже помыслить неуместно. Однако мысль никуда не уходила, она давила на меня, сбивала с толку, не давала сосредоточиться и сформулировать нужные вопросы. В голове воцарился хаос, в котором одно звучало рефреном: «Встань и поцелуй её! Встань и поцелуй… встань и поцелуй…»

До этого момента я считал себя довольно опытным, даже циничным человеком, знающим всё о женском поле. Помимо второго брака, в моей копилке имелись и влюблённости, и романы на стороне. Женскую натуру я изучил хорошо, так что меня в этом плане нечем удивить. Никакого романтизма, никакого восторга от красивых глаз, ног, фигуры давно не испытывал.

Я не понимал, что за ерунда со мной происходит, а потом запсиховал. Злился на себя за то, что не могу справиться с этим мороком, не могу отогнать навязчивую мысль, которая засела во мне и не хотела отпускать. Даже не верилось: как такое вообще возможно? Ведь я мужчина в полном расцвете сил, бесконечно уверенный в себе, уважаемый сотрудник прокуратуры. И вдруг в кабинете, где я исполняю свои профессиональные обязанности, подвергаюсь непонятному «сексуальному нападению». Я сразу догадался, что эти флюиды, точнее команды, исходят от допрашиваемой. Хотя девушка была сама безмятежность.

Командный голос то затухал, то вспыхивал в голове с новой силой, продолжая внушать, что я должен немедленно встать и поцеловать девушку. Но я прекрасно понимал: стоит подчиниться мысленному приказу, как моя «безгрешная» натура тут же даст себя знать, одним только поцелуем дело не ограничится – допрашиваемая будет раздета и уложена на стол, а после проведу с ней все сопутствующие действия. Разумеется, всё это пахло большим скандалом, и даже если допрашиваемая не против более близкого знакомства, нас в любой момент могли увидеть. Дверь в кабинет не заперта, через стенку находились мои коллеги, в том числе женщины. Да и посетители ходят по коридору.

Пытаясь избавиться от наваждения, я собрал всю волю в кулак, заскрипел зубами. Мысленно материл себя за нерешительность. Но каким-то образом сразу понял, что от этой дамы нужно срочно избавляться, и начал заполнять протокол допроса. Но тут же обнаружил, что моя рука еле-еле выводит буквы. В голове бушевал сумбур, я совершенно не соображал, что именно следует писать. Кое-как заполнил несколько строчек, хотя прежде подобная работа не представляла для меня никакого труда, я мог запросто намахать целую страницу без особых усилий.

Не глядя в глаза свидетельнице, я пододвинул ей протокол, попросил прочесть и подписать. Она молча взяла бланк, не читая набросала формальные фразы: «с моих слов записано верно», «мною прочитано». И расписалась.

– Вы же даже не прочитали протокол, – удивился я.

– А я видела, что вы писали, – ухмыльнулась девушка.

Её слова привели меня в ещё большее замешательство. Ведь пока я заполнял протокол, листок находился довольно далеко от девушки, видеть мою писанину свидетельница не могла. Да и почерк у меня, честно признаться, ужасный, сам иногда не могу разобрать, что накарябал. А в этот раз из-за хаоса в голове и вовсе оставил на бумаге какие-то каракули.

Мне казалось, за время нашего общения со свидетельницей я держал себя в руках, продолжал внешне оставаться спокойным. Но так ли было на самом деле, не знаю, думаю, этого мне уже никогда не узнать. Может, она прекрасно видела мою внутреннюю панику, хотя выражение её лица оставалось невозмутимым и даже благожелательным. У меня же в душе бушевала буря.

Когда милая особа встала и направилась к выходу из кабинета, я предложил её проводить, но девушка отказалась. Я еле-еле удержался от глупого вопроса: «Скажите, Даша, а у вас случаем в роду ведьм не было?» Но, к счастью, оставил всё при себе, ибо догадывался, что наверняка получу отрицательный ответ либо вместо ответа и вовсе увижу лишь усмешку. Тогда мною двигало только одно желание: поскорее прекратить контакт с этой женщиной и привести себя в порядок. По работе я не раз попадал в разные перепалки, нередко опасные, но такого со мной ещё никогда не случалось.

После того как свидетельница наконец ушла, в кабинете стало очень тихо. Я сидел в кресле и минут десять приходил в себя, пытаясь переварить произошедшее. Но догадывался, что еле-еле выбрался из истории, которая грозила мне крупными неприятностями.

В течение полутора или двух лет я несколько раз случайно сталкивался с этой дамой в городе. Странно, но она меня сразу узнавала, мило улыбалась и приветливо кивала. Я в ответ тоже рисовал на лице голливудскую улыбку, как мне казалось, не менее приветливую и радостную. Мы кивали друг другу и расходились по своим делам. Было только ощущение недосказанности и чертовщины, которая так и осталась для меня неразгаданной.

Сейчас в моей памяти уже многое стёрлось, слишком много имён и лиц прошло сквозь мою жизнь. Встреть я сейчас эту даму, вряд ли её узнаю – старость делает своё дело. Но, может, оно и к лучшему.