Татьяна Васильевна, получив накануне Вознесения Господня на почте пенсию, отправилась в свой приходской Ильинский храм подать записочки о здравии и о упокоении. Заполняя листки, вдруг впервые заметила, что имён о здравии становится меньше и меньше, а список о упокоении всё удлиняется. Раньше как-то не обращала внимания, а сейчас заметила. Потом купила свечей, помолилась, прочитала тропарь Богородице и на последних словах «и молитвами Твоими избавляеше от смерти души наши» прослезилась.

Днём в церкви пусто, и когда она вышла на улицу, увидела спешившую навстречу знакомую Анну Ивановну, которую все прихожане звали Аннушкой или Вековушкой. Она шла в церковь быстрым шагом, хотя спешить было некуда. Но Анна Ивановна принадлежала к тем суетливым и озабоченным старушкам, которые, состарившись, внешне надолго остаются в одном возрасте, и им можно одновременно дать и семьдесят, и семьдесят пять, и восемьдесят лет. Они не были близко знакомы, но нравились друг другу, иногда разговаривали, во время службы всегда стояли рядом, а однажды она даже побывала у Аннушки в гостях.

В тот день после заутрени пошёл сильный дождь, грохотал гром с перекатами, точно на небе то и дело роняли пустую бочку, а потом долго перекатывали из конца в конец. Прихожане – кто остался в церкви, кто разбежался по домам.

– Пойдёмте ко мне домой, – предложила Аннушка. – Я тут близко живу.

Жила она в соседнем кирпичном доме, где у неё была своя комната. Накрыв головы пакетами, они добежали до дома и оказались в комнате. Но что это было за жильё! Обычно к старости одинокие женщины окружают себя уютом и вещами, которые им дороги и напоминают когда-то счастливые годы: фотографиями детей и внуков, мужа, родственников, сувенирами, фарфоровыми безделушками, дорогой посудой. В комнате ничего подобного не имелось, кроме иконы, кровати, стола со стульями, вешалки с зимней одеждой, накрытой простынёй, а на стене над кроватью висел матерчатый коврик с кистями, изображавший сцену из охотничьей жизни: лесную поляну, заваленную буреломом, и легавую собаку, которая, замерев на месте и подняв переднюю лапу, делала стойку перед двумя спрятавшимися за кустами испуганными фазанами. Такие коврики были в моде в первые два десятилетия после войны, и, скорее всего, этот коврик привезён из освобождённой Европы вернувшимся с фронта отцом или дедушкой Анны Ивановны.

Комната напоминала временное полубарачное жильё, и было такое впечатление, что старушка только и ждёт, когда ей надоест здесь находиться и она, собрав свои невеликие пожитки, с облегчением съедет куда-нибудь на новое место.

Анна Ивановна принесла из кухни вскипевший чайник, подала самых дешёвых конфет, они попили чаю, поговорили о приходских делах, о батюшке. Аннушка ничего о себе не рассказывала, а Татьяна Васильевна не стала расспрашивать, боясь ненароком её обидеть. И вдруг всё поняла. Дело не в том, что Аннушка не хочет обустраивать свою комнату, а в одинокой старческой нищете.

Придя домой, Татьяна Васильевна пересчитала пенсию. Пересчитала второй раз. Не хватало самой большой пятитысячной купюры красного цвета. Четыре были, пятой не имелось. Видимо, расплачиваясь за свечи и записки, выронила. Ей бы, растеряхе, ещё на почте крупные деньги положить отдельно в кошелёк и спрятать в сумку, а помельче – тысячные, пятисотки и сотни – в карман, а она всю пенсию пихнула в карман куртки. Татьяна Васильевна даже представила эту пятитысячную после падения, сиротливо и одиноко лежавшую на полу и красневшую, как рана.

Стало так обидно и досадно. Чтобы забыться, она принялась за домашние дела – приготовила обед, убрала в квартире, а когда всё сделала, появились другие мысли. А что если ей дано испытание, и она не прошла его, пожалела о потере? А стоило ли жалеть? Денежка эта, какого бы большого калибра ни была, не могла пробить брешь в её доходах. Покойный муж Татьяны Васильевны, полковник, служил в артиллерии. Пенсию она получает хорошую, каждый год ездит отдыхать и лечиться в санаторий, дочь помогает деньгами и продуктами. И не на улице она потеряла свои деньги, где они бы канули в неизвестность, а в церкви.

После этого она вспомнила встреченную сегодня Аннушку, которая, видимо, нашла купюру и, старушка богобоязненная, конечно, пожертвовала её на храм – на хозяйственные нужды или общую свечу.

Два дня Татьяна Васильевна пребывала в хорошем настроении, радуясь, что всё так хорошо устроилось и она сама нисколько не жалеет о потере. Но когда пришла на литургию, всё-таки не удержалась и спросила у свечницы, вроде из праздного любопытства, как часто и помногу ли жертвуют на храм.

– Часто, но деньги небольшие, обычно сдачу оставляют, вы и сами знаете, – ответила женщина. – Прихожане у нас небогатые. Но если, к примеру, венчание, крестины или отпевание, кладут по тысяче или по две.

– А вот так чтобы пять тысяч одной бумажкой?

– Нет, не припомню, хотя подождите. Был такой случай, пожертвовал один красненькую, но не из наших, не из прихожан, а, видимо, бизнесмен. Зашёл, помолился, как умел, и оставил пять тысяч. Но это давно было.

«Ай да Аннушка-вековушка, – растерялась Татьяна Васильевна. – Соблазнилась-таки, присвоила деньги».

В церкви народу было много, и ей с трудом удалось встать на привычное место. За службой почти не следила, приглядываясь к старушке. Та вела себя обычно, молилась, крестилась, временами тихонько, только для себя, подпевала певчим. Но Татьяне Васильевне казалось, что и молится, и крестится, и подпевает она с каким-то неистовством и отчаянием, как бы замаливая грех, и снова думала уже осуждающе: «Ай да Аннушка, соблазнилась-таки».

Пропажа обнаружилась в самом начале осени. Погода в тот день испортилась, и она надела на улицу куртку, в которой была на почте. Там, в темноте кармана, денежка и пряталась всё это время. Может, прилипла к ткани, и она, торопясь пересчитать пенсию, её пропустила.

Сегодняшние молодые, привыкшие к большим лёгким деньгам, пятитысячную купюру пренебрежительно называют просто пятёркой. Однажды в автобусе она была свидетельницей, как один парень требовал у другого долг.

– Ты когда мне пятёрку отдашь?

– Подожди немного.

У Татьяны Васильевны в кошельке как раз лежала пятирублёвая бумажка, их только недавно начали выпускать, старухи говорили – металл экономят.

– Вот, возьмите, – и она протянула деньги.

– Ты что, мать. Знаешь, что на неё можно сегодня купить – коробок спичек. А пятёрка – это пять тысяч.

Раздался смех, и, что самое обидное, парень, которому она хотела помочь, тоже смеялся. И им, балбесам, невдомёк, что на такую «пятёрку» бедный человек, Аннушка к примеру, может прожить две недели.

И вот теперь она держала эту пятитысячную в руке и не знала, что делать. Ей бы порадоваться, что Аннушка не брала денег, но было так стыдно. Получалось, что они поменялись местами, и уже не она, а Аннушка должна её укорять.

Она представила убогую комнатку Анны Ивановны, где она проводила в одиночестве дни и ночи, и ей стало казаться, что старушка каким-то образом узнала об обвинении. Узнала и молчала. И теперь или простит, или обидится, перестанет с ней разговаривать, или, того хуже, соберётся и съедет из своей комнаты на новое место, чтобы им уже не встречаться.

Вот горе-то, подумала она, грех какой – осудила невиновную. Надо бы покаяться, повиниться перед Анной Ивановной. Но сейчас ни сил, ни решимости не было, потом когда-нибудь, может, снова будет в гостях, тогда и повинится.

И Татьяна Васильевна сделала, как ей казалось, единственное, что могла сделать сейчас, – положила в почтовый конверт красную купюру, написала адрес, имя, сходила и опустила его в почтовый адрес старушки.

Когда в следующий раз была в церкви, её вдруг окликнула свечница:

– Вы тут интересовались, не жертвовал ли кто-нибудь на храм пять тысяч одной бумажкой. Так вот, на днях пожертвовали. И знаете кто? Ввек не догадаетесь – наша Аннушка-вековушка.