Назначение в Удмуртию мы получили, побывав до этого на Дальнем Востоке, на Урале и в Калининграде. Везде запоминалось что-то особенное: на Дальнем Востоке, к примеру, невообразимой красоты сопки, особенно осенью, – простор и краски такие, что дух захватывает. В Хабаровском крае, если едешь по лесным просекам, можно спокойно наткнуться на тигра, переходящего дорогу, при этом снег в сумерках какого-то необыкновенного сине-сиреневого цвета. Нигде такого больше не видела.

В Калининграде нас просто потрясла архитектура – не дома, а пряничные домики. У осетин – кухня, вкуснее которой ничего не пробовали. И вот после всех этих красот оказались мы в Удмуртии – и слегка заскучали. Еда показалась какой-то пресной, да и глазу поначалу вроде зацепиться не за что. Но потом всё же нашли там странную особенность, которую в других местах не наблюдали.

У мужа в тех краях была тётушка весьма преклонных лет, проживавшая со своим мужем. Она обрадовалась нашему приезду. И заодно попросила помощи с ремонтом – двум бездетным старикам осилить такую работу проблематично. Мы согласились. Купили тётушке с супругом путёвку в санаторий на две недели, а сами с мужем наняли бригаду строителей. Квартира небольшая, для косметического ремонта времени вполне достаточно.

Ремонт взялись сделать два удмурта – один ярко-рыжий, другой побледнее. Мы с мужем заехали к ним на следующий день в обеденный перерыв, чтобы посмотреть начало работы и заодно узнать, не нужно ли помочь или срочно купить дополнительные стройматериалы. Но с удивлением обнаружили в квартире какую-то бабку, которая, разбрасывая повсюду нечто вроде крупы, ходила по помещениям и беспрестанно что-то бормотала. У удмуртов был встревоженный вид, но объясняться с нами они тогда не стали. Дали понять: сейчас не время.

На второй день всё крыльцо было вновь посыпано просом. Там толпилась уйма птиц, которые беспрерывно гадили, а ремонт так и не начался. И удмурты почему-то собирали инструменты. Потребовав у рабочих объяснений, мы выяснили, что бабка – местная знахарка, и она им сообщила, что ремонт в этой квартире до смерти хозяев никогда и никем сделан не будет. И вообще хозяйка здесь якобы уже есть – одна и на три года.

Я удивилась: что за ерунда такая? Хозяев по документам двое, ремонт необходим пожилой супружеской паре. Но рабочие не слушали нас, собрали вещи и ремонтировать квартиру наотрез отказались. Сообщили, что без рекомендаций этой бабки они и шагу не сделают. Например, в прошлый раз она предрекла, что они не получат деньги за свою работу, – так и вышло. Но мы попросили их ненадолго задержаться и рассказать, что за бабушка такая чудная.

Из беседы с рабочими выяснилось, что их удмуртские бабки – страшная сила. Несмотря на XXI век на дворе, к бабушкам в удмуртские деревни по-прежнему возят детей заговаривать от грыжи и прочих болезней, а мужиков – от пьянства. А если попадётся сильная бабка-ведунья, от такой можно ожидать чего угодно.

Вечером для нас с мужем это стало поводом для шуток. Но одновременно с несостоявшимся ремонтом у супруга в воинской части стали происходить странные вещи.

Едем как-то утром с ним на службу, он выходит возле своего контрольно-пропускного пункта и видит, что там другая бабка сыплет пшено на крыльцо и что-то бормочет. А потом на наших глазах кидает эту крупу какому-то старлею в спину.

Старший лейтенант стал красным от бешенства, да и муж рассвирепел: что вообще творится на КПП? Выяснилось, что одного солдата-срочника в части ежедневно ловят со спиртным – где-то добывает самогонку. А где именно – непонятно. Он, как и другие солдаты, не покидал территорию части, посторонние сюда не ходят, самоволки нет, контроль очень строгий. Самогон местного разлива, и солдат местный, что тоже вызвало недоумение: весь призыв этого срочника уехал служить в другой регион, а он почему-то остался здесь. Выяснилось, что в военкомате случайно перепутали документы призывника – вся команда уехала, а его «забыли». Сам солдат только смеётся: «А мне бабка нашептала!»

Тот солдат был как заговорённый: допустим, происходит какое-нибудь ЧП с его участием, всех накажут, а он выходит сухим из воды. Все подхватили вирус, а срочнику хоть бы хны. Но, главное, каждый день у него как из воздуха нарисовывается самогонка.

Офицер загонял солдата по нарядам, но воз и ныне там. Запирают его, допустим, на кухне трезвым, а он через час пьяный. Уже и негласное наблюдение установили – ничто не помогло. А солдатик возьми и пожалуйся: мол, обижает его старлей ни за что ни про что, я бабушке всё скажу.

У старлея была какая-то птичья фамилия – то ли Соколов, то ли Петушков, то ли Курочкин. И вот встречаю и этого Петушкова спустя четыре месяца и узнаю, что он серьёзно заболел, его увезли в Москву в госпиталь. А потом и вовсе комиссовали. А ведь старший лейтенант прибыл в часть только после окончания военного училища, где проходил все медкомиссии, запросто бегал марш-бросок по 10 километров, кровь с молоком, и вдруг такая беда. Тут поневоле задумаешься.

Я, объехав полстраны, ничего подобного не слышала. Хотя сперва всё это показалось мне какой-то глупостью, в которую верить – себя не уважать.
Но вернусь к ремонту.

После того как братья удмурты поспешно ретировались, мы нашли мусульманскую бригаду строителей. Трое солидных мужчин в тюбетейках, осмотрев фронт работ, уверили мужа:
– Хозяин, можешь не беспокоиться, мы не пьём и за неделю всё сделаем.

Времени оставалось всё меньше, половина срока отдыха стариков уже прошла, а здесь и конь не валялся. Через пару дней навестили наших рабочих: всё чисто, сидят на молельных ковриках в белых носках, читают намаз. К работе даже не приступали.

Заехали вечером. Тот же стоп-кадр, что и утром: коврики, тюбетейки, молитва, работа стоит. Объясняем, что через неделю домой вернутся два старика. Если рабочие по-прежнему будут по пять раз в день молиться, а не работать, тогда ремонт лучше и не начинать.

Парни оказались уважительные, вежливые, воспитанные, но честно сказали, что на ремонт им понадобится минимум месяц. А без молитвы не могут никак. Ещё нужно время на уборку – они люди чистоплотные.

Такие сроки нас категорически не устраивали, пришлось расстаться и с этим Тимуром и его командой.

Спустя день нашли русскую бригаду. Те уверили, что будут пахать как кони день и ночь, всё сделают, но потребовали задаток – правда, не денежный, а водочный. Ладно, хозяин – барин. Оставили мы им спиртное и уехали.

На следующий день изрядно нервничаем: в злополучной квартире не нашли ни одной живой души из русской бригады. Ещё день дозванивались по всем телефонам, пока трубку не взяла жена одного «трудящегося». Женщина сообщила, что вся бригада организованно ушла в запой, но это для них нормально. Мол, ребята только что завершили полугодовой ремонт и имеют, в конце концов, право на отдых. На мой вопрос, сколько этот «отдых» будет продолжаться, дама ответила, что неделю или дней десять. «Это норма, в общем, как обычно».

Муж, узнав, что и эти рабочие ничего не сделают, тем более в срок, замысловато выругался: вот, мол, тебе ремонт по-удмуртски, по-татарски и по-русски. Получите – распишитесь!

Тем временем старики, не привыкшие отдыхать по санаториям, стали проситься домой, убеждая нас, что бог с ним, ремонтом, они и в несделанной квартире проживут замечательно. Нам было крайне неловко, что ничем не смогли помочь, но квартира действительно оказалась словно заговорённая.

Все эти события происходили в майские праздники. А в июле, в самую жару, супруг тётушки скоропостижно угодил в больницу, где и скончался. Тётя пережила его на три с половиной года. Вот на её-то похоронах, в январскую стужу, я и вспомнила слова удмуртской бабушки, что никакого ремонта до смерти хозяев эта квартира знать не будет.
Так всё и получилось.