– Татьяна Витальевна, ваша новая книга «Тени южной ночи» переносит читателя в лермонтовский Пятигорск XIX века. Сложно было работать с историей?
– Сложно, потому что нужны источники, монографии, мнение профессионалов. Когда работала над книгой, регулярно консультировалась с работниками «Домика Лермонтова» в Пятигорске. Мне очень хотелось написать о Михаиле Юрьевиче, потому что о нём до обидного мало сказано. Вдобавок тут проявилась ещё и моя любовь к Пятигорску. Я давно думала о сюжете, который разворачивался бы в этом городе. Российский фонд культуры каждый год проводит там форум, куда мы с сестрой Наташей всегда ездим. И однажды у нас вышла смешная история, связанная с мэром Пятигорска Дмитрием Ворошиловым. Он молодой, деловой, изобретательный мужик. Когда я в очередной раз приехала на фестиваль, мэр как гостеприимный хозяин спросил: «Вы уже знаете, где будет происходить действие вашего следующего детектива?» «Не знаю, пока колеблюсь». – «А давайте это будет Пятигорск». – «С удовольствием! Мне нравится в этом городе всё, включая памятник Ленину». Но когда руководители городов и районов предлагают мне перенести действие книги в их местность, я сразу предупреждаю, что пишу детективы. Я не создаю научные монографии, историческую прозу, большой русский роман. Я сочиняю детективную историю, где, разумеется, присутствует тайна, некое преступление, нуждающееся в разгадке. И загадочные тени непременно будут скользить на заднем плане. «Тени южной ночи» скользят в Пятигорске. Я спросила мэра: «Вас это не пугает?» «Конечно нет». И вот некоторым образом с его лёгкой руки появилась новая книжка. Для того чтобы написать о городе, нужно знать его жителей, его дома, подворотни, его кошек, его рюмочные и столовые. Ведь в городах встречаются подчас совершенно бессмысленные рестораны, но страшно вкусные столовые. И мне повезло, что в Пятигорске я была несколько раз, я его знаю и люблю.

– Два года назад вы с семьёй купили дом в селе Вятском Ярославской области и уехали из Москвы. Жить на селе – счастье?
– У меня нет в этом никаких сомнений. Это такое удовольствие, когда я в тёплое время года выхожу на крылечко с подушкой для спины, со своей книжкой и своими собаками! У меня две маленькие собачки. Сажусь на крыльце и читаю. А ведь я человек абсолютно городской. В семейном анамнезе ни у меня, ни у мужа нет никаких деревенских корней. Но мы выросли на дачах. У наших родителей, дедушек, бабушек были дачи. У моей семьи – в Кратове, это ближнее Подмосковье. Став взрослыми, долгие годы мы с мужем Женей жили в разных, даже очень обширных квартирах с дизайнерским интерьером, но никак не могли привыкнуть к тому, что наш мир ограничен стенами. Мы совсем не квартирные люди. И никакие километры, которые отделяют нас от столицы, совершенно не угнетают.

– Что это за село?
– Вятское входит в список наследия ЮНЕСКО, это русский феномен. Несколько лет назад математик, бизнесмен и меценат Олег Жаров поставил цель – спасти, возродить это село. Восстановил много исторических зданий, посвятил этому всю свою жизнь. И сейчас у нас в селе возможностей – миллион. Бесконечно проходят фестивали, культурные программы, много музеев и музейчиков. Есть музей личных коллекций, музеи часов, музыкальных инструментов, крестьянского быта, прекрасный краеведческий музей, замечательная художественная галерея. И живут здесь очень интересные люди: моя близкая подруга певица Люба Казарновская, моя хорошая приятельница актриса Нонна Гришаева, модельер, которая всю жизнь обшивала звёзд эстрады, Лена Пелевина. У нас в селе межсезонья не бывает. Зимой – горки, лыжи, катанье на лошадях, летом – пляжи на Волге. Наш дом – на первой линии, прямо перед речкой Ухтанкой, место благословенное!

– То есть вам нескучно?
– Марин, нам в принципе нигде нескучно. Ни мой муж, ни я, ни наши дети не знаем такого состояния. Мы всё время в делах. Мой муж – физик, он занимается своей наукой. И мы друг друга даже ругаем, потому что за два года только один раз были в Костроме и один раз – в Рыбинске. Это просто никуда не годится, потому что там столько интересного! Смотреть – не пересмотреть! Я вообще-то не склонна хвалить руководителей, настроена к ним скорее скептически, мне всегда жалко людей, которые живут в бездорожье, в отсутствии света и ремонта. Но наша ярославская администрация – молодец. И Рыбинск ремонтируется. О Ярославле и не говорю! Местный руководитель сообразил, что вывески на домах, реклама и указатели должны быть выдержаны в едином стиле. Там нет никаких призывов: «Покупайте унитазы круглосуточно!», «Стоматология для вас и вашей собаки – просто красота!» Ничего такого. А есть, например, «Хлебопекарня», «Булочная» или «Зерновая биржа». Уж не знаю, что в этой бирже, может быть, выставочный или концертный зал?

– А если говорить о местах вашего детства, о ваших корнях…
– Бабушка родила мою маму в доме моей прабабушки в Бутове (бывшее подмосковное сельцо, ныне район Москвы. – Ред.). Это мои московские корни. В семье, где я выросла, было много детей, но близких друг другу – трое: моя сестра, наш двоюродный брат Серёжа и я. У бабушки была квартира на Тверской, тогда улице Горького, где вся большая семья собиралась на праздники. Чтобы дети не мешали взрослым, прабабушку отправляли с нами гулять. Я никогда не забуду, как она шла по центру Москвы и в такой бумажный коричневый пакетик собирала липовый цвет, чтобы заварить себе чай. Это Москва моего детства.

– Вы выросли в кругу любящих людей, но говорили, что вам в детстве приходилось трудно с самой собой. Почему?
– Я всю жизнь до болезненности обострённо воспринимаю действительность. Говорят, Лев Толстой помнил себя с трёх лет, и это феномен. А я себя помню с полутора лет, когда из роддома принесли сестру. Отчётливо помню, как я была совсем маленьким ребёнком, папа сажал нас в машину, и мы ехали из Кратова на улицу Горького к бабушке. Единственное, о чём я тогда мечтала, – чтобы нам по пути не попалась сбитая собака. В те времена водилось много бездомных собак, а дороги были очень неудобные, без отбойников и ограничителей. И если мы встречали сбитую собаку, то несколько недель для меня были отравлены этим воспоминанием. Потом, как все советские дети, я прочитала «Гуттаперчевого мальчика», «Каштанку», «Тёму и Жучку», рассказ «Кусака». Став взрослой, я просто возненавидела русских писателей, которые писали для детей. Это не шутка. Я пришла к выводу, что рассказы и повести, которые разрушительно действуют на нервную систему, они писали от своего полного благополучия. Писателям казалось, что детей нужно тормошить, что их души должны саднить, чтобы у них возникало желание помогать бедным и несчастным. Но есть дети, у которых души и так саднят, их не нужно тормошить! У меня было именно так. Лет в шесть мне пришла в голову мысль, что люди смертны, я поняла, что все умрут. И бабушка, и дедушка! И мама! А когда я пошла в школу, всё стало совсем плохо, потому что я росла корпулентной, щекастой, близорукой девочкой с тяжёлой поступью и оказалась выше всех в классе. Ну куда это годится? Как с этим жить? Поэтому, Марин, с собой мне было неудобно. И позже у нас с сестрой ходила такая семейная шутка: «Мы с тобой выросли в разных семьях». То есть она была абсолютно счастливым ребёнком, а я – глубоко несчастным.



– Соглашусь с вами. От мультфильма про мамонтёнка без мамы я в детстве рыдала.
– И я рыдала! А щенок в мультфильме «Варежка», а Конёк-Горбунок в одноимённой сказке Ершова! Когда они страдают, детская душа принимает на себя эти страдания, и ей тяжело. Некоторые мультики для меня становились прямо катастрофой. И все удивлялись: почему? Что со мной не так? То есть ощущала себя какой-то неполноценной.

– Что же показывать детям с такой тонкой душевной организацией?
– Здесь главное – не методические рекомендации, что и в каком возрасте читать, смотреть. А родительское участие. Родитель должен понять, что у ребёнка на душе неспокойно, и сразу это поправить. У меня был такой случай с бабушкой, мамой моего папы. Когда мы на машине подъезжали к воротам дома, дворовая собака Тяпа всегда радостно выбегала нас встречать. А родители ей говорили: «Ну что ты крутишь хвостом? Хвост оторвётся!» Я от этого впадала в ужас, хватала Тяпу за хвост, держала его намертво, боялась, что действительно оторвётся. Бабушка единственная из всех сообразила, в чём дело. В очередной раз, когда это повторилось, она со спокойным лицом меня успокоила: «Ничего, если хвост оторвётся, пришьём!» И мне стало так хорошо! Эта система должна присутствовать в голове каждого родителя. Если ребёнок рыдает, потому что в рассказе, фильме или мультике всё закончилось плохо, то родитель должен сказать: «Ничего, просто возникла сложная ситуация, её надо пережить, и всё будет хорошо». Ребёнок в это поверит и не получит рану.

– А ведь это истории о сопереживании. Наверное, без них не обходится творческий человек. Книги без этого писать нельзя?
– Если ты не можешь оставаться наедине со всем, что у тебя внутри, с тем, что у тебя болит, саднит, что тебя тревожит, – то надо писать. Это помогает. Никакая психотерапия, в которую я не верю, никакие лекарства не сравнятся с возможностью высказаться. Мне проще, удобнее и важнее делать это на бумаге. Мир внутри текста может быть каким угодно. Некрасивым, неудобным, угловатым, он тоже может ранить или казаться не слишком дружелюбным. Но это же мой мир! И в любую минуту при помощи слов, вот этих закорючек, этих символов и знаков, я могу привести его в лучшее состояние. Там, где была засуха, пойдёт дождь. Там, где воевали, перестанут драться. Там, где ненавидели, станут любить. Там, где болели, поправятся. В тексте я это всё могу. Это совершенно особое счастье.

– Текст меняет реальность?
– Конечно. Мне кажется, Булгаков именно это имел в виду, когда говорил, что рукописи не горят. Написанное – это код. И никто не убедит меня в том, что машина, какой бы умной она ни была, что искусственный интеллект, какой бы он ни был крутой, – заменят автора. Потому что у машины двоичный код – нули и единицы. А у нас в русском алфавите тридцать три буквы. У нас тридцатитрёхичный код, который недоступен ни одной машине. Рукописи не горят потому, что всё написанное – это закодированное послание. Оно меняет реальную жизнь, выстраивает новые причинно-следственные связи. Текст начинает жить, и всё происходит по законам написанного текста. Мы относимся к языку как к нашему рабу. Мы же им владеем. И, привыкнув к коду, не замечаем его магии и величия. Но любой пишущий человек это видит.

– У вас два взрослых сына. Чем они занимаются?
– Старшему, Михаилу, 35 лет, он новостник, работает начальником в электронной энциклопедии Рувики. Пишет статьи, разбирается в искусственном интеллекте. Он моментально фильтрует информацию, отделяя ложь от правды, очень быстро соображает. Его жена, наша невестка Мурочка, преподаёт английский язык в университете и исключительно профессионально занимается аграрным рынком. А мы с упоением ждём внучку, которая скоро должна родиться у Миши и Мурочки. Младший сын Тимофей работает экскурсоводом в Вятском. Ему 25 лет, он философ, может пойти на работу, надев на правую ногу валенок, а на левую – шлёпанец, который напялил утром, встав с кровати. И когда я ему говорю: «Сыночек, как же так вышло, что ты только одну ногу обул, а про вторую забыл?» – он отвечает: «Я в это время думал об индонезийской поэзии». Забывает ключи постоянно, и никакие мои завывания не помогают. Как-то раз из-за этого у нас вышла ужасная история с режиссёром Сашей Лазаревым. Он пригласил меня на свой спектакль «Бег» в «Ленкоме». Мы посмотрели первое действие, должно начаться второе, и тут звонит Тимофей: «Мама, я потерял ключи от дома. Стою на улице, не могу войти». Зима, мороз 26 градусов! И я на середине спектакля поднимаюсь с места для почётных гостей, мимо изумлённых билетёров выхожу из театра, напяливаю на ходу шубу, бегу на автобусную остановку, еду, чтобы впустить сына в дом, чтобы не случилось обморожение. Мне звонит Лазарев: «Ты ушла со спектакля!» «Саша, я должна спасти сына. Он замерзает во льдах!» Иногда мне хочется за эту рассеянность огреть Тимофея сковородкой, сказать: ну приди уже в себя, пожалуйста!

– Зато он обеспечивает вам весёлую жизнь.
– Нам всегда весело друг с другом. И интересно. Нам важно, чем дети занимаются, какие фильмы смотрят, чем грезят. И пусть нам не хватает денег, чтобы полететь на курорт, на месяц в Индию, заниматься там избавлением от морщин. Нам это, в общем-то, всё равно. Зато в Питер можем поехать. Там прекрасно! А ещё у нас в Вятском поставим самовар, затопим печку… Знаете, у меня была мечта – печь с изразцами. Я приставала к мужу: «Женька, что же, я помру, и у меня не будет изразцовой печи?» И что вы думаете? Когда мы купили дом, нам сложили изразцовую печь, голубую с белым, всю такую глазурованную, просто облизать хочется. Сначала она была заказана нашим ярославским мастерам какими-то людьми из Голландии. Но началась пандемия, потом появились политические проблемы, и голландцы от печи отказались. А мы как раз приехали в мастерскую к специалисту по изразцам. Он показал эту печку, и мы поняли, что наша мечта сбылась. Вот такое чудо чудесное случилось! Надо это замечать, ведь люди очень коротко живут. И если мы нашу жизнь будем тратить на сожаление, какая-то ерунда получится.