Репетиторством я не занимаюсь уже лет двадцать, а то и больше. И счастлив. Раньше, до введения Единой Государственной Экзекуции, подготовка к сочинению или устному экзамену по русскому и литературе ещё имела хоть какую-то живинку, какой-то намёк на творчество. Но натаскивание к ЕГЭ сразу показалось мне чистой некрофилией. И я прекратил это дело. Принципиально.

Но до эпохи ЕГЭ репетиторствовал много.

Надо сказать, вёл я себя вполне прилично, брал умеренно и занимался с абитуриентами индивидуально, пытаясь хоть капельку научить думать каждого отдельного школьника. Мои коллеги работали по-разному. Были скромники-идеалисты вроде меня, но встречались и особи с размахом.

Доцент Лёва Панюшкин, например, по вечерам загонял на факультете в аудиторию, как скот, человек пятнадцать. Заводил магнитофон с диктантами и уходил на кафедру жрать пирожки с яйцом и капустой, запивая их чаем. Через час возвращался и раздавал ребятам распечатки правильных текстов. Дети полчаса сами подсчитывали ошибки и, согласно приведённой в распечатке дроби, сами выставляли себе оценки. Почти всегда двойки. В это время Лёва жрал на кафедре пирожки с повидлом, запивая их коньяком. Затем возвращался в аудиторию и устраивал детям разнос. Некоторые плакали. Потом плакали и родители.

Диктанты Лёва давал очень сложные и в целом бесполезные. Там было множество редких слов типа «гуттаперчевый», «чесучовый», «чересполосица», «трансцендентный». Зачем несчастным абитуриентам трансцендентная чесуча и гуттаперчевая чересполосица? Зачем им предложение из десяти слов с восемью запятыми? Или числительное «семьсот сорок пять тысяч девятьсот двадцать три» во всех падежах? Но главное было убедить детей и родителей, что заниматься надо не раз в неделю, а два. А лучше три. А то и каждый день.

При этом насчёт денег доцент Панюшкин не стеснялся.

Помню, в начале двухтысячных, когда доллар стоил около тридцати рублей, Лёва с каждого малыша драл по тысяче, то есть примерно тридцать долларов. Тридцать на пятнадцать – четыреста пятьдесят баксов. За день работы – фантастические деньги. И так почти каждый вечер.

За полтора десятка лет Лёва наел репетиторскими пирожками задницу размером с Аляску, как готтентотская женщина, и, выйдя на пенсию, уехал жить на индонезийский остров Сумбава. Дальнейшая его судьба мне неизвестна.

Я брал с будущих студентов по триста рублей. Наверное, зря. Не надо было стесняться. Сейчас бы жил где-нибудь на Калимантане.

Чаще всего ученики приезжали ко мне, но иногда и я к ним. Помню, в двухтысячных ездил на станцию метро «Тульскую», в знаменитый московский длинный дом, который в народе величали и Падучим Кораблём, и Китайской Стеной, и Домом Спившихся Атомщиков, и Атомной Сарделей, и Тульским Титаником, и Дохлым Каа, и Заминированным Товарняком.
Случай был тяжёлый.

Мальчишка-десятиклассник. Папа – французский бизнесмен, очень-очень богатый. Антуан. Я его так ни разу и не увидел. Мама – русская домохозяйка Алина. Мальчик – Серж. Довольно удобно: можно «Серж», можно «Серёга». Я столкнулся со случаем так называемого билингвизма.

Обычно считается, что билингв – это прекрасно. Свободное владение двумя языками и всё такое. На практике же билингвы нередко бывают просто языковыми калеками. То есть папа изъясняется по-французски, мама – по-русски. Что делает ребёнок? Он как бы берёт два костыля. Где не знаю по-французски, говорю по-русски. Где не помню по-русски – вот тебе французское слово или выражение. В результате активный словарный запас – всего тысяча слов, пятьсот русских, пятьсот французских. Дальше произвольная комбинаторика. Как у Пушкина в «Дубровском»: «Я не могу дормир в потёмках».

Как Серж учился в школе, не постигаю. По русской литературе он помнил только рассказ Статуевского «Дебил». То есть роман Достоевского «Идиот».

Мы пытались заниматься с ним по полтора часа в неделю. Каждые 15–20 минут Серж отлучался «для жуэ в мячик». То есть поиграть в мяч во дворе, для расслабления. Ясно, что это «пур расслабиться» затягивалось на полчаса минимум. И во время этих антрактов мы общались с Алиной за чаем.

Жила Алина очень скучно. У неё было всё, а это самая кошмарная ситуация, когда нечего хотеть. Но Алина с этой ситуацией удачно справлялась. Наверное, благодаря своему ядрёному донецкому происхождению.

Сидим, пока Серж «жу в мячик», пьём чай. Алина, видно, недавно хлебнув какого-нибудь «Романэ Конти»:

– Владимир Станиславович… Владимир… Володя… Можно я так?

– Конечно, Алина.

– Володя, вы… Ты… Можно я так?

– Можно.

– Мерси по гроб жизни. Володя. Вова… Можно я так?

– Тебе, Аля, всё можно.

– Абсолюман зашибись! Как мой Сергунок?
– Работаем.

– Сергуня – золотце. А я вот, Вова, купила недавно диоровские шорты. Полный позор! Один раз надела – хоть выкидывай. Понимаешь? Ты ведь шорты носишь?

– Летом на даче.

– Вот видишь, носишь. На даче. Летом. Перед ёжиками не стыдно. А как я перед прогрессивным человечеством этот мутный компост буду носить? Я же, Вова, фактически голая. Хочешь покажу?
– Нет, не надо.

– Я не в этом смысле. Гляди, Вова.

Она встала, нетвёрдо подошла к огромному шкафу, нажала на кнопку. Открылось синхронно сразу пять секций. Под музыку «Марсельезы».

– Смотри, Вова. Надеть фактически нечего.

Она достала из шкафа кружевные чулки. Хотя, может, это были и не чулки, а ахматовская вуаль. Я в этом совсем не разбираюсь.

– Вова! Ты будешь надевать эту диоровскую рыболовную сеть?

– Нет, Аль, не буду. Категорически.

– И я категорически не буду. Я же ведь фактически голая. Мне надеть нечего. Лифчики эти шанелевские. Это ж для кабачков наших славянских презерва… Извини, Вова.

– Ничего, Аль, сойдёт.

– Ты, Вова, на какой машине ездишь?

– Я, Аль, на метро.

– Понятно. А Сергуша мой – ничего?

– Понятливый паренёк. Слов маловато знает, а так…

– Я тоже со словами не дружу. Бывает, скажешь что-нибудь, а все обижаются. Хотя вроде бы нормальное слово. У тебя так бывает?

– Бывает, ещё как.

– На метро я бы тоже поездила. Там никто никого не подсекает, гаишников нет. А мне мой Антошка-внедорожка никак новую «реношку» не купит. Я же фактически голая в смысле передислокации. Веришь мне, Вова?

– Верю.

– Молодец. А Сергий мой, значит…

– Орёл. Мало знает, но взлетает. Как петарда.

– Спасибо тебе, Вова. Был у меня раньше дизайнерский салон, Антуан-павиан подарил. А теперь прогорела я. Никому не нужны мои авторские салатницы. Я же ведь голая фактически, Вова. Даже иногда знобит от неодетости. У тебя, Вова, так бывает?

– Бывает, Аля…

Серж играл ещё час. Я поехал на метро к себе на «Чертановскую». Помню, был июнь, жарко. Приехал домой, принял холодный душ. Все мы фактически голые, если задуматься. Скажу умно: онтологически обнажённые перед трансцендентностью. Со всей её чесучой и гуттаперчей. При всей чересполосице жизни.

После того разговора с Алиной наши занятия с Сержем закончились. Дай им всем бог счастливого Калимантана.