Максимка лежал на тахте полуклубочком, поджав лапки и уши. Первое впечатление – спит. Но стоило потрогать и… Слёзы застилали глаза. Когда я плакал в последний раз? Не припомню. Жена – тоже.

Нас пустили попрощаться перед кремацией. Девушка-ветеринар терпеливо, с пониманием, ждала у порога:

– Мои соболезнования. Он милый, славный. Делали что могли.

К дому шли молча, взявшись за руки. И только за дверью дали волю эмоциям. Отпустило, но ненадолго. Накрывало снова и снова.

Ещё несколько дней, открывая ключом дверь, я был уверен, что тут же застучат по ламинату лапки и появится он – чёрный, с белой грудкой, бусинками глаз и фирменными тойтерьерскими ушами: «Папа! Ты почему так поздно? А что ты мне принёс?» Жена порой так и спрашивала: «Как там наши уши? Торчат?» Торчат – означало, что всё у нас в порядке.

– Не понимаю, как можно убиваться из-за собаки или кошки? – удивилась менеджер издательства на деловой встрече. – Нет, я вам всей душой сочувствую, но лично не понимаю.

У женщины не было питомцев, никаких и никогда. Правда, она говорила, что держала рыбок. Держала, но те подохли. Так и сказала: «Подохли».

12 с половиной лет счастья…

Старый добрый друг посоветовал накатить сто грамм.

– Как хочешь, – вздохнула Марина. – Как хочешь, а я не буду.

Вдруг почувствовал, что тоже не хочу. Рюмка не спасёт, а со стакана развезёт и станет только хуже. Накапали друг дружке валокордина, легли. Проснулись спустя полтора часа, и у каждого было чувство, что он здесь, рядом на кровати.

А ведь он ночевал с нами в свою последнюю ночь. Да, был «тяжёлый», но все внутривенные процедуры сделали, и от одной мысли, что Макс будет спать один в клинике, в клетке, становилось нехорошо.

Жена после инъекции покормила его из шприца разведённым паштетом, ввела раствор глюкозы для поддержания сахара. Он лежал между нами в изголовье, прикрыв глаза, изредка вздыхал.

Макс всегда спал с нами. Засыпал неизменно у меня под мышкой, свернувшись клубочком. И даже похрапывал так уютно, что мы тихонько смеялись. Усыпив меня, вставал, шёл к жене и вытягивался во весь рост вдоль под одеялом, становясь вдвое длиннее.

Когда забирали его совсем маленького из питомника, я наивно спросил:

– А где он будет спать?

– Как это где? – делано удивилась Марина. – Конечно же в прихожей, у дверей, на коврике.

Оказывается, жена уже знала, где он будет спать! Более того, она знала, что пройдёт совсем немного времени и, если Максимка сам уляжется на коврик, я первый заберу его в кровать.

Так и случилось. Максимку уложили на коврике, а когда погасили свет, он заскулил, заплакал.

– Забери! – тут же согласился я. – Ребёнок ведь, первая ночь, в непривычной обстановке.

И всё. Коврик больше не понадобился.

Спустя три года я провёл в интернете среди подписчиков шуточный опрос: где должен, по-вашему мнению, спать тойтерьер, или другой маленький пёсик-питомец? Результаты ошеломили и рассмешили. 95 процентов отозвались тут же: «Как это где? Ну конечно же с нами в постели!» И только у нескольких человек пёсели спали на ковриках или в собственных уютных мягких домиках.

По паспорту он вообще-то Максимилиан. Это ж надо так назвать маленького тойчика! Конечно, Максюша, Макс… А лучше всего получилось на Кубани у тестя – Максимка.

В сумерках после трудового дня тесть загоняет во двор трактор, а Максюша тут как тут.

– Ну что, Максимка? – говорит тесть. – Поработали, а теперь пойдём есть колбасу.

И он запомнил эту фразу. Прошло много лет. Повторяю, и он тут же скулит и подпрыгивает. Колбасу вот только ему больше нельзя.

Когда Верунчика принесли из роддома, полуторагодовалый Максимка запрыгнул на кровать и долго принюхивался, таращился то на маленький свёрточек, то на нас. А потом понял: это надо охранять!

Говорят, мужчина в своей жизни должен успеть построить дом, посадить дерево, вырастить ребёнка. Макс был мужчина – маленький, ушастый, но мужчина. Дом он, конечно, не построил и дерево не вырастил, зато «сделал» 26 маленьких собачек. В основном, красивых тойчиков, но был и такой грех – в Севастополе влюбился в дворняжку и породил четырёх обалденных «двортерьерчиков». Мне они поначалу показались страшненькими, но хозяйка потом сообщила, что всех разобрали и у всех сложилась счастливая собачья жизнь.

За всё это Максимка в семье получил почётное звание «папка».

У щенка Максимки жизнь поначалу не складывалась: два месяца пересидел в питомнике, потому как признали бракованным – не должно быть у истинного тойтерьера белой грудки, белых носочков на лапках и белой кисточки на кончике хвоста. Не выставочный экземпляр! И хозяйка питомника продала нам сказочного Максимку за один символический рубль: «Ну не усыплять же такую красоту». От одной мысли, что Максимку могли усыпить только за белую грудку, «носочки» и кисточку хвоста, нам долго было не по себе.

– Он с характером! – предупредила хозяйка, но было поздно: Марина взяла Максимку и засунула за пазуху.

– Ого! – воскликнула дама, когда попыталась сунуть под куртку руку, чтобы погладить на прощание. Но из-за пазухи донеслось: «Р-р-р-р!» Это означало – мальчик выбрал маму. Раз и навсегда.

Я принял это и довольствовался тем, что мой номер – второй. Когда же оставался с ним на хозяйстве, порой по месяцу и больше, конечно же был «папой». Но стоило произнести «мама», как Макс начинал скулить.

Максимка жил с нами на Кубани и в Крыму. Гулял в горах и даже плавал в Чёрном море. Ездил на поездах, в автобусах, летал на самолётах. Обожал лес. Заслонил четырёхлетнего Верунчика от гадюки: «Хотела змейку погладить, а Максюша не дал!» Со временем в лесу он перестал убегать от нас далеко. Шёл рядышком, насторожённо стриг ушами.
На Кубани Макса подстерегал коршун, а в Петербурге за ним охотились две огромные вороны. С возрастом он стал абсолютно равнодушен к голубям, которых прежде любил с упоением гонять. Много раз наблюдал: бродит среди голубей по скверику, уткнув в газон чуткий нос.

Однажды меня пригласили в далёкий грибной рейд, почти за триста километров. Жена с дочкой были в отъезде. Решил оставить любимца дома – заготовил ему впрок корм и воду, поцеловал, постелил гигиенические салфетки. Выехали на машине в три часа ночи. Вернулся в полночь, почти через сутки. Отворил дверь, позвал, и тут же зацокали по ламинату лапки. Включил свет. Боже! Идёт навстречу и несёт в зубах игрушечного тигрёнка.

У Максимки две любимые игрушки – оранжевый бычок, которого он самозабвенно «душил» вечерами, и тигрёнок, которого приносил нам в подарок. Бычок со временем истрепался, многократно штопали и меняли начинку, но при попытке заменить его питомец поднимал истерику. Бычок всегда должен был находиться в поле зрения. Даже если он вертелся в стиральной машине, Максимка сидел в ванной и вращал головой по ходу барабана: вдруг любимая игрушка исчезнет?

С возрастом он стал прямолинеен, ворчлив. Недавно в скверике «вломил» пуделю, который раз в пять превосходил Макса по комплекции, – за то, что тот вмешался во флирт с его давней знакомой девочкой-тойчиком Машей.

Он и был в своей земной жизни мужичком. Обстоятельным, надёжным, брутальным, когда надо, но порой и сентиментальным. Ещё реже – неожиданно нежным. Вообще Максимка никогда не источал приторную ласку, но уж если его пробьёт на нежность – мало не покажется.

Гуляем в скверике возле дома. Пора возвращаться. Говорю ему выразительно только одно слово: «Мама». Максимка тут же поднимает из травы перепачканный нос, выразительно смотрит на меня и идёт домой. Сам.

Год назад по просьбе дочери мы взяли вторую собачку, девочку-тойчика по имени Черешенка. Чери оказалась очень красивой, ласковой, но эмоциональной, даже истеричной особой. Опасались, что Макс будет её обижать. Куда там! В считаные дни девочка захватила власть, оттеснила «папку» от кормушки, поилки и любимого места на кухонном диване. Слава богу, постепенно установилось равновесие. А потом Чери тяжело заболела: отравилась чем-то во дворе и даже лежала в реанимации ветеринарной клиники. Общими усилиями её выходили, но собака осталась худющей и с расстроенным пищеварением. По этой причине не смогли её вовремя стерилизовать.

Потом грянул брачный период.

И если бы инициатором был только собачий сердцеед Максимка! Чери сама бегала за ним, обнимала лапками, трогательно покусывала за уши, приглашала. А Максимке по человечьим меркам 68 лет. В молодые годы у него всегда получалось по четыре щенка в помёте, потом три, потом два и, наконец, один – слабенький и больной. Испугались, что в следующий раз родится «половина щенка», или мутант, или… Да и Чери в нынешнем состоянии родов не переживёт. Рассаживали собачек по разным комнатам, но те истерили и рвались друг к дружке. Родилась, возможно, не лучшая идея надеть на Максимку подгузник.

Неделю питомцы яростно имитировали бурную любовь, потом выдохлись. Максимка похудел, выглядел уставшим, отлёживался. Чери подходила, ложилась рядышком, ласково вылизывала его уши.

А потом Макса вырвало после прогулки. Обильно, с пеной, потом ещё и ещё. Предположили, что это догхантеры распылили спрей. Интенсивно промыли Максимке желудок, дали сорбенты, ввели под холку физраствор. Назавтра любимец повеселел, поел, с удовольствием погулял. И на следующий день тоже. И вдруг резкое ухудшение, вялость, потеря аппетита, кровь в моче. Помчались в ветклинику, сдали анализы, сделали УЗИ, а там огромная опухоль предстательной железы в стадии распада.

Вспомнили, как всего пять лет назад на УЗИ доктор в ветклинике восхитился и позвал коллег:

– Смотрите! Вот как должна выглядеть идеальная простата у мужичка за пятьдесят!

– Опухоль, полагаю, у него уже была, – сказал мне друг уролог за стаканом виски. – Минимум год, возможно и дольше. А тут ещё брачные игры, эмоции, гормоны зашкалили, и процесс пошёл вразнос. Кстати, так бывает у мужичков, которые в возрасте за пятьдесят стимулируются тестостероном или его индукторами. Пошёл по такому пути – сто пудов жди рак.

Опухоль неоперабельная, да и почти не делают таких операций даже у нас в городе. И Макс не перенёс бы наркоз в состоянии раковой интоксикации. Двое суток лежал в клинике под капельницами. На третьи чуточку полегчало, упросили врача забрать любимца на ночь.

Спал между нами на любимом полотенце, и мы всю ночь его гладили. Постоянно вздыхал, совсем как человек. Подползала Черешенка, целовала его в ухо. Утром был совсем вялый, с отрешённым взглядом. Умыли детскими салфетками, отнесли в клинику на капельницы, а через два часа нам позвонили…

При прощании казалось, что Макс спит, только уже прохладный. Обняли по очереди, поцеловали. Первые сутки Черешенка скулила, подбегала к двери, потом обратно, заглядывала в глаза. Хотели было похоронить любимца в нашем лесопарке, но оказалось, выдавать тело запрещено. Только кремация.

Теперь ждём урну с прахом. И глядим на его любимого оранжевого бычка. Сосед рассказал: год назад развеяли прах своей собачки в лесопарке у канала. Там, где гуляли последние десять лет.

Под окнами красивый куст сирени. Максимка его очень любил и всегда туда стремился. Может, сирень его примет?

– Мой юный друг! – говорил за пятничным скотчем Любимый Профессор. – Я человек деревенский и не могу понять нынешнего умиления по поводу собачек. У нас веками существовало правило: кот должен быть на печи, а собака – в будке на цепи.

В ответ я смеялся, представляя в будке на цепи нашего любимца.

Коллега жены рассказала, как выехала после смерти собаки подальше в лес и там кричала, выла от горя. Чтобы никто не слышал.

В станице у родителей жены жил пёс Бублик. Как и положено – в будке и на цепи. Однажды Максимка пропал куда-то, ищем и – батюшки! – а они лежат с Бубликом в будке, мечтают.

Бублик тоже ушёл на радугу. Он отказался от пищи, скулил, рвался, грыз цепь и даже сломал зуб. Отпустили. Не вернулся.

Опять командую себе: стоп! Идёт война, и каждый день гибнут люди, сыновья, мужья, отцы, а тут – собака… Ответ неожиданно появился на моём сайте: «Собаки – наши вечные невзрослеющие дети». Вот и ответ.

Гуляя по старому кладбищу, прочёл на надгробии: «Любимые не умирают, лишь рядом быть перестают». И такое чувство, будто он здесь, рядом. Стоит только позвать. Звонит Верунчик от бабушки, спрашивает, как Максимка. Пока не решаемся сказать правду. Говорим, что очень болен, опухоль, лежит в клинике, лечим.

Согласно христианскому учению душа животных не является самостоятельной сущностью, отдельной от тела, она есть нечто земное и умирает вместе с телом. Так ли это, если мы до сих пор чувствуем её присутствие? Верунчик искренне считает, что собачки уходят на облака по мостику, похожему на радугу, и там становятся молодыми и весёлыми, и ждут их там вкусняшки и игрушки. В скандинавском эпосе говорится, что на радужном мосту души умерших хозяев воссоединяются со своими питомцами.

Прочёл, представил, как стою на радуге, а навстречу мчатся вприпрыжку милые терьерские уши. Так всегда и было – сначала появляются уши, и только потом замечаю самого Максимку.