Папа с мамой дрыхли. Я взяла Бучку на поводок, и мы пошли гулять. Погода летняя! В новых колготах, в платье с короткими рукавами и белым передничком, я едва удержалась от кувыркания на ржавой трубе ограды у подъезда.

Покричала под окнами Галкам – Ткачёвой и Корешковой. Девчонки вылетели во двор, и мы поскакали на болото. Болото – это пустырь за нашим домом, где «орхидеи ещё не зацвели». Мы играли в Шерлока Холмса. Я – Ватсон. И с нами собака Баскервилей – весёлый Бучелло.

Машин я не боялась, и мы с Бучей весело перебежали двухполосное шоссе. Ну что подруги там топчутся? Стоят себе, крутят головами. Я посмеялась, подразнила их и метнулась назад, чтоб показать, как это просто и совсем не страшно. Буча вяло трюхал позади.

– Ну? Чего вы? – и мы снова рванули с Бучей на пустырь.

Гальки напряжённо смотрели на пролетающие машины и не двигались с места. Я смело и нахально повторила манёвр ещё раз. Буч уже не хотел дурачиться. Он вышел по срочным собачьим делам и настойчиво тянул на болото.

Я рассердилась, встала посреди шоссе, обернулась гневно, и тут поводок выдернуло у меня из рук.

Как это? Лежу лицом вниз на горячем асфальте, не могу встать и даже двинуться. Посмотрела вправо – на мне огромное колесо. Я прижата им намертво. Гальки истошно заорали и бросились бежать от меня в сторону нашего дома. За ними Буч. Куда вы? Я закричала изо всех сил.

Пассажиры из жёлтого гармошечного автобуса, подошедшего к остановке, резко устремились ко мне. Их лица казались страшными. Какой асфальт нагретый.

Пришли, столпились и совещались:

– Шофёр в обмороке.

– Вызвали скорую?

– Вызвали.

Дружно взявшись, они сумели откатить с меня ЗИЛ.

Прибежала мама. Но я её не сразу узнала. Мне жарко. Не хотелось ни говорить, ни слышать. Мне очень душно.

– Не трепыхайте. Положите меня. Положите на траву.

Меня положили.

Я увидела свои раздавленные ноги, испачканный в крови живот. Передничек весь изодрался и тоже пропитался кровью, платьице было испорчено. Я захотела закрыться руками, но мне не дали, а опять подняли с земли.

– Где скорая? Вызвали? Сколько можно! Быстрее.

Меня несут.

Скорая. Я лежу головой на коленях у мамы.

– Только… не говори дедушке. Завтра парад… День Победы.

Мама не плачет, она как робот.

Каталка. Меня везут бегом в чёрный прохладный коридор. Надо мной пролетают потолочные светильники. Рентген. Такой умный и огромный фотоаппарат.
– Сусанна Иосифовна, множественные переломы таза.

Моё прекрасное платьице режут ножницами!

– Катя. Катя. Не спи… Открой глаза. Поговори со мной. У тебя есть сестрёнка? А собачку твою как зовут?.. Катя! А братика нет? Кем ты станешь, когда вырастешь?

Колготки новые срезали, я совсем голая. Холодно. Стану ветеринаром.

Вокруг перемещаются люди, от них пахнет лекарствами. Химическим карандашом, йодом и бинтами. Укрывают простынёй. К носу и рту прижимают чёрную резиновую маску. Во рту сладко и гадко. В ушах гул.

– Умеешь считать? Считай, Катюша, до десяти.

– Раз, два, три, четы…

Ночь? Где я? Окно, за окном слышен грохот салюта. Я вижу красивые огоньки. Зелёные. Жёлтые… Во мне слишком много воды, мне не нужно столько воды… Что это за шнур? Тяну. Что-то падает и разбивается. Звон стекла. Женщины бегут, ругаются.

– Люська, подь сюды! Порушила вот капельницу малая. Больше так не делай, доча… Поняла? А то помрёшь!

Я лежу на спине. Понимаю, что это больница, реанимация. Мне не больно.

Ночь. Фонари светят… Спать.

– Обхо-о-од!

Появляются важные врачи. Надо мной склоняется строгая женщина. Смотрит в лицо и не улыбается, не говорит со мной. Говорите! Я же всё слышу и понимаю.

– Жданова Катя, семь лет, автокатастрофа. Поступила восьмого мая в тяжёлом состоянии. Критическая потеря крови. Переломы лонных и тазовых костей, обширная гематома… Сегодня четвёртые сутки. Самочувствие стабильное.

Я сплю. Оставьте меня в покое.

Ночь. Утро. Обход. Сусанна.

– Ну? Хулиганка, будем выздоравливать, а? Что ты плачешь? Что значит «хочу домо-о-ой!»? Все детки хотят, никто не плачет. Вот мы посмотрим. Будешь весёлой, будешь слушаться – пойдёшь домой скорее. Будешь плакать – навсегда с нами останешься. А сегодня тебе уже можно бульон и киселик. Тебе дедушка прислал вот что, смотри.

Мне кладут на подушку куколку.

– Завтра можно переводить в общую палату. Общий стол. Но без хлеба.

Обожаю ездить на каталке. Меня и куклу Лику везут весёлые парни-санитары. Завозят в серый лифт. Он космонавтский. У него толстые двери с круглыми маленькими окошечками. Мне нравится, что парни шутят. Их распирает от смеха, и приятно пахнет табаком. Как от папы. И куколке тоже всё нравится. И смех ребятишек, и шум с улицы из распахнутых фрамуг. Вот и палата. Бодрые зелёные стены. У мальчишки – транзистор в чехольчике на шее!

Каталку вкатили в большую светлую палату, тут много детей, и все болтают. Стена и койки у окон греются солнцем, огнём горят блестящие никелированные спинки.

Моя кровать у самой двери. Меня бережно перекладывают. Ноги, как у лягушонка, зелёные и разложены в стороны бабочкой. Мешками с песком зажимают колени, чтобы я не могла ими пошевелить. Медбрат смотрит на свет бутылку и подвешивает её к железной раме койки. Трубка в бутылку идёт из меня.

– Ну что, Царевна-лягушка ты наша? Моча – янтарь, и это хорошо! Почки целы, значит. Не горюй. Всё до свадьбы заживёт.

Рядом девочка с огромной гипсовой ногой, торчащей в потолок. За подмышки её тянут мягкие петли в одну сторону, а за здоровую ногу – в другую сторону… Вон под матрасом гиря огромная висит. Она смотрит на мою Лику. Протягиваю.

– Я Марина, – шепнула девочка.

Повезли какого-то мальчика из палаты, он плачет и боится.

– На перевязку, – говорит взрослая девочка у окна.

Привезли другого. Он тоже плачет. Лицо всё красное.

– С перевязки, – вздохнула взрослая девочка.

Я боюсь. Меня тоже повезут.

Я – черепаха Тортила. У меня большие, как панцири, жёсткие корки-болячки на бёдрах. Ночью трогаю их потихоньку, по краям они подсохли, и можно легонько поковырять.

Утро. Обход. Врач Евгения Петровна.

– Такие площади – и жидкостью Новикова? Руки поотбивать.

Врач мнёт пальцами мои болячковые наросты.

– У неё под корками уж всё чавкает. Ткани не дышат. Снять. Почистить. Синтомицин. На перевязку. Живо.

Сердце, ты где?..

Перевязочная. Железные инструменты. Бинты. Запах спирта. Я вижу, медсестра злая! В маске, но смотрит страшно. Сдёргивает простыню. Тычет инструментами в зелёные твёрдые корки на ногах.

– Здесь всё отслоилось давно, гной один.

Она зацепляет мою болячку пинцетом и отрывает, как тетрадную страницу.

– Не ори. И не ври. Тебе не больно. Можешь мне поверить.

Вторая нога.

– Плохо она терпит, Шур. Балованная, видно. Вот детдомовские – те молодцы… Отметь: Жданова. Восьмая палата. Перевязка в ночную.

Ночь. Перевязка. Опять эта страшная сестра!

– Ори, ори. Раз – и всё. Вот! Вот видишь? Катетер твой писявочный сняли. Разревелась… Везите её.

Мне очень обидно. И жалко себя. Злая. Злая мерзкая перевязочница. Но зато нет больше противной трубки и гнусной стеклянной банки.

Обход. Убрали песочные мешки. Колени не разгибаются и ноют. Ноги трясутся, они ещё слабые.

– Привет, егоза! Соскучилась?

– Бабу-у-уля!

– Я устроилась на полставки уборщицей и нянькой. Буду до шести часов с тобой каждый день. Деда тебе вот прислал черешню, клубнику в сахаре. Весь рынок колхозный исходил, купил самую-самую. А это – облепиховое масло. Дорогу-ущее!

Ярко-оранжевое и пахнет так интересно. Она помазала мои раны, и очень скоро они затянулись прозрачной плёночкой. А чесались – ужасно! Бабушка рядом. Теперь всё хорошо. Бабушка разминает мне пальцы ног.

– Чувствуешь так? А так? Надо делать гимнастику. Дави мне пальчиками на ладонь. Так, так, так… Двадцать раз! Не ленись. А Маресьев как? Помнишь, смотрели? Всё ел, что давали, терпел, вернулся в строй, летал. «Ведь ты же советский человек?» А мы с тобой? А, Катёнок? Ты же советский человек?.. Девять, десять, одиннадцать.

В палате много детей. Проход узкий от двери до окна, только каталка проходит. А за окном – весна. Люди спешат по своим делам, трамваи ходят, слышно, как они звякают. Собака лает. А закат какой перламутровый! Я бы села, смотрела в мир и ждала деда. Как же добраться до подоконника? Решилась!

Схватилась за прохладную стальную дугу Танькиной кровати. Подтянулась, приподнялась и схватилась левой за угол спинки Маринкиной. Ноги не идут? Ладно. Я на одних руках пойду. Ты же советский человек? Правой, левой, правой…

– Эй! А потише нельзя? Ты мне все кишки вытрясешь.

Это Элка. Аппендицит. Ей уже шестнадцать, а дура неимоверная. Бабушка говорит – хабалка. Хабалка она и есть.

Окно. Дошла и села на подоконник. Весна! Мальчишки на великах мчат по лужам! А моя «ласточка» на балконе томится. Сяду, уложу ноги по-турецки, буду ждать. Дедушка увидит меня в окне – в обморок упадёт от радости!

Идёт! Несёт кулёчки с рынка.

– Деда!

Я барабаню ладонями по стеклу.

Остановился. Смотрит. Машет. Плачет, что ли? На руках я, как обезьяна, научилась бегать от двери к окну и обратно.

Теперь нужно ходить ногами. Но я боюсь. Бабушка принесла из кабинета главврача стул со спинкой. Вытащила меня в коридор и посадила на кушетку.

– Вот что нужно делать. Смотри. Толкаешь за спинку стул – шаг. Толкаешь – шаг. Давай.

Я ухватилась за спинку стула. Толкнула – шагнула. Толкнула… боднула… Всё. Не могу.

– Катечка, смотри, а кто к нам идёт?

– Папа!

Шагнула – толкнула, шагнула – толкнула, быстрее, быстрее! Прыг на папу! Как он вкусно пахнет! Бритой щекой и табачком.

Сусанна Иосифовна за столом, пишет.

– Ну что ж. Сегодня сорок первый день. Будем выписывать. В движении суставов бёдер, конечно, остаётся ограничение. Всё теперь зависит от вас. Поэтому плавать, гулять, шагать, адаптироваться в детском коллективе. Компенсация возможна, поэтому: физиотерапия, массаж, гимнастика. Одна ножка у нас короче на два сантиметра за счёт перекоса таза, но это компенсируется. Второй Турищевой (легендарная гимнастка. – Ред.) из нас, увы, не получится, а нам и не надо. Зато детородная система чудом не пострадала.

Ура! Я иду домой.

…На кухне за столом собралась вся семья. Вон как счастливы. Чокаются и пьют шампанское, смеются. Мне слышно, как вполголоса ругают мою вторую нелюбимую бабку, мать папы.

– А Верка-то, помните? Говорила, что калечкой Катюшка останется, никто замуж не возьмёт… Идиотка.

Что это – «калечкой»? Колечко, может быть? Колечком! Это надо лечь, прогнуться и ноги к голове. Я так умею, меня научили девчонки.

– Мам! Ба! Смотрите! Я – калечко.