К сентябрю умирало до тысячи человек в день. Их хоронили в братских могилах на специально организованном кладбище (нынешнее Ваганьковское). Похороны сопровождались непрерывным колокольным звоном – считалось, что он отпугивал заразу. С той же целью на площадях горели костры из можжевельника и навоза. Крестьяне и купцы боялись везти в город продовольствие, начался голод.

Она никогда не была нытиком. Вот вроде такая мягкая-мягкая, светлая, улыбчивая и очень добрая, но потихоньку, по шажочку решила все свои проблемы. Сейчас дети уже взрослые. Дочь удачно замужем, там дом полная чаша, внуки подрастают. Сыновья жениться пока не хотят, но это я у нас наблюдаю сплошь и рядом, независимо от того, в какой семье парни выросли. У каждого сына по однокомнатной квартире – наследство от деда, отца моей подруги.

В комнате было тихо, за стенкой бубнил телевизор, лохматая рыжая кошка уютно тёрлась о ножку стола. Стемнело. Небо стало похоже на грампластинку – безнадёжно чёрное, с жёлтым кружком луны посередине. Алиса, победоносно улыбаясь, смотрела на ссутулившуюся в кресле подругу. Та молчала. У неё никогда-никогда не было ничего подобного. Она жила в мире простых и понятных радостей без полётов и падений, без мучительных разочарований, но и без головокружительных приключений.

И действительно, позже от него пришло сообщение: «Смотрим лотосы. Болото как болото. Китайцы эти лотосы на болотах растят, как картошку». «Но супруга ведь счастлива? – уточнила я. – Ведь лотосы! Вдвоём!» Ответ получила короткий и эмоциональный: «Счастлив даже я». Третий разведчик, Владимир, остался долечиваться и очень страдал, что лишился своих родных братишек. Но небо его услышало. Придя на следующее дежурство, я обнаружила, что две освободившиеся рядом с Володей койки снова заняты.

С тех пор отношения в семье и вовсе стали странными. Родители, конечно, любили малыша, но каждый по отдельности. Алан был напрочь лишён дара общения с детьми и большую часть дня проводил за рукописями. Мать вообще редко бывала дома, предпочитая развлекаться на стороне. Семья встречалась только за завтраком, после которого Кристофер послушно отправлялся в детскую. В такой атмосфере и родилась книга, ставшая символом семейной любви и счастливого детства.

После обеда доковыляли кое-как до Катангли, а там уже вышли на трассу, сели на попутку и доехали, наконец, до родных Ногликов. Пришли домой и провалились без рук и ног в сны без сновидений. А утром пошли на рынок и в безуспешных попытках сбагрить собранное и наловленное непосильным трудом прожарились под злым солнцем до обеда.

Мы с мальчишками с замиранием сердца наблюдали работу этой штуковины. Вот шар раскачивается на тросе, вот заходит на цель – бревенчатую избу начала XX века. Она мужественно встречает смерть пустыми глазницами окон. Мы инстинктивно пригибаемся к земле, хоть и находимся на почтительном удалении. Многие пацаны боятся – а вдруг шар сорвётся с троса и полетит к нам? Но он с грохотом врезается в стену, и брёвна, потемневшие от времени, ломаются как спички. В воздух взлетают пыль, обрывки обоев. Круто!

Я тогда работала на областной студии телевидения, и что-то поменялось в сетке вещания. Аэробику пришлось сдвинуть на более раннее время, а её место заняли телеочерки о людях труда. Так вот, один несознательный, политически неподкованный зритель (по голосу – пожилой мужчина) буквально атаковал студию ругательными звонками. Он возвращался с работы в 17.00, по новому расписанию аэробика уже заканчивалась.

В попытках победить возраст Альбина опирается не только на общепризнанные достижения современной науки, но и на разработки, науке абсолютно неизвестные. В ход идёт всё: от передового ботокса до сомнительных рецептов народной медицины. Она предпочитает молодёжный стиль, делая акцент на вызывающих нарядах и коротких юбках. Её причёска является воплощением огненного хаоса и больше напоминает взрыв на фабрике, производящей оранжевые спагетти.

На таких «гербалайфщиков» я насмотрелась ещё в девяностые и посмеялась про себя. Давай, говорю, свои каталоги, на досуге почитаю. А сейчас я пьяная и без очков не вижу. Наврала, конечно, я всего два бокала шампанского выпила и очки не ношу. Потом все вернулись за стол, начался новый виток тостов и здравиц. Я между креветкой в соусе и виноградом заглянула в один из каталогов.

Коллективу более тридцати лет, и он как живой организм. Растёт, меняется, и это естественно. Но самое ценное, что у нас есть, – люди. Костяк, который с нами уже очень много лет. У нас в балете работают ребята, которые по меркам шоу-бизнеса уже давно пенсионеры. Нам говорили, что мы должны их заменить на молодых. Но мы не поменяли, потому что дорожим своим коллективом. Это наша семья. Со временем меняется эмоциональная отдача.

Ни блестящая прочная сталь с отливом, ни искусная резьба по африканской слоновой кости, ни благородство формы не сделали Ложку счастливой. И столько ругани она выслушала за свою жизнь, столько раз её с досады бросали в тёмный пыльный угол – ох, лучше не вспоминать. И спряталась она в самом дальнем и маленьком номере. И вот однажды в этот номер, где на гвоздике скромно жила Ложка, въехал…